Дела и ужасы Жени Осинкиной - Мариэтта Чудакова

Старушки были все те же, что полвека и более назад. В те далекие годы ее няня и крестная мать тайком от родителей (как и крестила — тайком) водила Асю в церковь — в Москве, в Сокольниках. Учила креститься — Ася с трудом складывала вместе три пальчика правой руки; подводила к причастию…

Маленькие, меньше любой нынешней старшеклассницы, старушки чинно стояли, согнув спины в полупоклоне, в своих темных юбках в светлый горошек (у одних — покрупнее, у других — помельче, вся разница), в простых белых летних кофточках (теперь, кажется, слово это уже исчезло). И их отглаженные платочки были, казалось Анне Сергеевне, с теми же самыми темно-синими и бежевыми крупными цветами посередке белого или кремового поля, что привыкла она видеть в детстве на голове няни. Ей казалось даже, что запах чистоты, которым всегда пахло от вещей няни, долетал до нее.

Лилось из-за царских врат церковное пение, и поверх него священник возглашал слова литургии.

Анна Сергеевна в церкви бывала редко (в Москве — реже, чем где-нибудь на отдыхе, как сейчас, например). Она знала лишь несколько молитв, не всегда, увы, успевая проговорить их дома в утренней суете. Прежде всего, конечно, «Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли…» и краткую, но такую, казалось ей всегда, полновесную Молитву Иисусову: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешную». Важно было произнести ее с чувством — то есть правда просить о милости и верить в нее.

Анна Сергеевна не знала службы — так, как знают ее люди, бывающие в церкви постоянно. Но звуки, несущиеся от алтаря, казались ей давно известными, она легко и радостно отдавалась им. Слова, которые она произносила про себя, стоя в церкви или проходя в Москве и любом российском городе мимо храма, были самые простые: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, прости мои прегрешения, помилуй мя, грешную, спаси и сохрани моих близких!»

В церкви она перечисляла про себя имена близких, и первым всегда было имя Евгения. Женя, внучка и крестница.

Из церкви Анна Сергеевна заторопилась к морю.

Солнце жарило не по-московски, но смягчающее зной дыхание моря чувствовалось — не было в воздухе московской духоты. По набережной уже двигался неспешным потоком полуголый и почти вовсе голый загорелый курортный народ.

Анна Сергеевна, спохватившись, включила мобильный, выключенный в церкви. И буквально тут же раздался звонок.

— Мама, ты здорова? Папа здоров?

Звонил сын — из Мексики. Она сразу услышала, как он взволнован.

— Здоровы, здоровы. У тебя-то, Саша, все в порядке?

— Мама, где Женя? — не реагируя на вопрос, спрашивал сын. — В квартире нашей никто не отвечает, ее мобильный — тоже! Маша мне звонила перед байдарками — говорила, что оставляет Женю с Верой. Ты что-нибудь знаешь?..

Анна Сергеевна знала все — правда, только с сегодняшнего утра.

Она только одного не знала — как начать свой отчет об этом сыну. Как сказать ему, что его тринадцатилетняя дочь Женя вовсе не в Москве, как думал ее отец, а также — до сегодняшнего дня — и они, бабушка и дедушка Жени. Что девочка — не с мамой и не с тетей Верой. А, в сущности, одна, с незнакомыми ее отцу людьми, — в Сибири…

У Жени связь с Мексикой из Омска почему-то не получалась. А с Крымом сегодня рано утром легко получилась. И она очень просила бабушку позвонить отцу, что та и пробовала сделать. Но ранним крымским утром в Мексике был непоздний вечер. Видно, шел еще семинар, и мобильник Александра Павловича Осинкина был выключен.

И сейчас Анне Сергеевне предстояло сказать сыну безмятежным по возможности голосом, что в этот самый момент его Женя, которая должна была ожидать возвращения папы и мамы в Москве, движется на «Волге» по дорогам Сибири, уже покинула Омск и держит курс на Горный Алтай…