Дела и ужасы Жени Осинкиной - Мариэтта Чудакова

…Если честно, то полтора года назад Степа — ему тогда было двенадцать лет — тоже, как Женя, про Рауля Валленберга и слыхом не слыхал.

Началось все с того, что он любил слушать разные истории, особенно же когда бабка — вообще-то не просто бабка, а профессор — их рассказывала. А Ленка, сестра, на десять лет его старше, наоборот, терпеть не могла слушать про то, что случилось не вчера, скажем, вечером, а в далекие годы. У нее на все это была, как говорила бабка, одна реакция (Степка почему-то любил это слово):

— А на кой мне это?

Бабушка рассказывала однажды Степке про весну 1956 года — ей тогда было восемнадцать лет. Она — студентка-заочница Московского университета, приезжает на сессии. В тот год как раз задержалась в Москве до начала марта.

— И вот однажды нас, преподавателей и студентов, собирают в самой большой университетской аудитории и объявляют, что сейчас будут читать вслух доклад Хрущева. Как тебе объяснить?.. Он был тогда главный в стране, вроде президента. Доклад закрытый, самим его прочитать негде. Никакого Интернета у нас тогда не было, и слова этого не было. Это доклад читают только на общих собраниях «партийно-комсомольского актива»… Опять не знаю, как тебе объяснить… Ну в общем, могут слушать практически все студенты: пускают в аудиторию по студенческому билету. Только слушать, а обсуждать нельзя! Так и объявили перед началом чтения: «Обсуждению не подлежит!»

И по всей аудитории, рассказывала бабушка, прокатился недовольный шумок — «У-у-у-у!..»

Ничего себе — «шумок»! Степан думал: «У нас в классе орать бы начали, стучать — чего это мы обсуждать не можем?!»

А бабушка объясняла не очень-то понятно: «Да еще только три года после смерти Сталина прошло. Страх-то не отпустил еще. А при нем вообще никакого шума бы не было — сидели бы молча, не дышали».

Какой страх не отпустил — Степка сначала не понимал. Чего бояться-то студентам? Двойки на экзамене только. И то пересдать можно.

В общем, сидит его бабушка — тогда, конечно, вовсе молодая, девчонка почти что — и слушает этот доклад.

— А там приводится письмо одного коммуниста Сталину — прямо из тюремной камеры. Вовсе не фашистской камеры, а советской. Читают, значит, это письмо: «…Следователи знали, товарищ Сталин, что у меня был перелом позвоночника. И именно по месту перелома они меня били, заставляя оклеветать себя и других людей». То есть он от дикой боли подписывал все, что ему давали подписать, — только бы перестали мучить.

Дальше бабка рассказывала, как студенты, замерев от ужаса и отвращения, слушают. И из доклада становится ясно, что Сталин только смеялся над такими письмами. Тех, кто их писал, расстреляли вместе с теми, кто не писал. И Степкина бабушка вместе со всеми слушает все это и чувствует: сейчас ей прямо там, в аудитории станет плохо. Вообще потеряет сознание. Ее по-настоящему от всего этого мутит.

— …Потом уже пошли рассказы, что когда Хрущев читал свой доклад на своем съезде коммунистов (тогда партия была одна — коммунистическая, других не было), то там в зале было много старых людей — давних членов этой партии. Некоторые из них до революции даже в царских тюрьмах сидели. Но там, конечно, никаких пыток не было. И все они двадцать лет назад — то есть в 1937 году — почему-то поверили и дальше продолжали верить, что их товарищи по партии оказались вдруг врагами советской власти и шпионами. Потому что прямо на суде эти их недавние товарищи вслух признавались в разных невероятных преступлениях — вроде того, что подсыпали толченое стекло в продукты и собирались продать Россию японцам. И те, кто сейчас в зале сидели и слушали, тогда не догадывались — ну даже не могли еще себе представить, — что эти показания получены просто-напросто под страшными пытками. Когда человек готов подписать что хочешь — только чтоб его перестали мучить. Это было личное решение Сталина — он приказал всех пытать, пока не «сознаются». А люди этого не знали, верили в его мудрость и в последующие годы продолжали встречать «бурными аплодисментами, переходящими в овации», как тогда писали в газетах, каждое его появление. И все эти старые члены партии вместе со всеми аплодировали тому, кто, как только теперь им становилось ясно из доклада на этом самом партийном съезде, убил, сначала замучив, — за так, ни за что — огромное количество их бывших сотоварищей по революционной борьбе…