Копченая селедка без горчицы - Алан Брэдли

— Ну, как она? — спросила я. — Имею в виду Фенелла? Честно?

— Она справится, — сказал доктор Дарби.

Мы ехали домой в Бишоп-Лейси, докторский «моррис» весело пыхтел между изгородями, словно швейная машинка в выходной день.

— У нее трещина в черепе, — продолжил он, не услышав от меня ответа. — Вогнутая мыщелковая затылочная трещина, как мы, шарлатаны, это именуем. Звучит-то как, да? Благодаря тебе мы смогли доставить ее в операционную вовремя, чтобы извлечь сломанный кусочек без лишних проблем. Думаю, она, скорее всего, полностью поправится, но надо подождать и посмотреть. Ты в порядке?

Он заметил, что я втягиваю утренний воздух большими глубокими вдохами, пытаясь очистить организм от сигаретного дыма и ужасных запахов больницы. Формалин в морге был не так уж плох, скорее даже приятен, можно сказать, но вонища от кабачкового супа из кухни могла вызвать тошноту даже у гиены.

— У меня все хорошо, спасибо, — сказала я, боюсь, с довольно болезненной улыбкой.

— Твой отец будет очень гордиться тобой, — продолжил он.

— О, пожалуйста, не говорите ему! Пообещайте, что не станете!

Доктор бросил на меня озадаченный взгляд.

— Просто у него так много поводов для беспокойства…

Как я говорила, финансовые проблемы отца не были тайной в Бишоп-Лейси, особенно среди его друзей, одним из которых был доктор Дарби (второй — викарий).

— Понимаю, — сказал доктор. — Но новость все равно разойдется, ты же знаешь.

Я не могла придумать ничего лучше, кроме как сменить тему.

— Кое-что поставило меня в тупик, — заметила я. — Полиция приводила внучку Фенеллы Порслин проведать бабушку в больнице. И она утверждает, что Фенелла сказала ей, что это я ударила ее по голове.

— Ты это сделала? — лукаво поинтересовался доктор.

— Позже, — продолжила я, игнорируя его поддразнивания, — викарий сказал мне, что он тоже нанес визит, но Фенелла еще не пришла в сознание. Кто из них говорил правду?

— Викарий — чудесный человек, — сказал доктор Дарби. — Просто чудесный. Он приносит мне цветы из своего сада время от времени, чтобы оживить мой кабинет. Но, когда нас загоняют в угол, должен признать, что иногда в больнице нам приходится говорить выдумки. Незначительную ложь в белом халате. На благо пациенту, разумеется. Уверен, ты понимаешь.

Если есть на свете то, что я понимаю лучше всего, так это утаивание избранных отрывков правды. Не будет преувеличением сказать, что я достопочтенный великий магистр этого искусства.

Я скромно кивнула.

— Он очень предан делу, — сказала я.

— Так получилось, что я присутствовал и при визите внучки, и при визите викария в больницу. Хотя викарий не входил в палату, миссис Фаа была в полном сознании во время его прихода.

— А Порслин?

— А во время визита Порслин — нет. Пациенты с трещинами в черепе, видишь ли, могут отключаться и приходить в сознание так же легко, как мы с тобой переходим из одной комнаты в другую, — любопытный феномен, когда начинаешь размышлять об этом.

Но я почти не слушала. Порслин солгала мне.

Ведьма!

Нет ничего более ненавистного лжецу, чем обнаружить, что ему солгал другой лжец.

Но почему она обвинила меня?

Должно быть, эти слова вырвались у меня. Я не собиралась думать вслух.

— А, — сказал доктор Дарби. — «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам». Имею в виду, что люди могут вести себя странно в состоянии тяжелого стресса. Она непростая молодая женщина, твоя подруга Порслин.

— Она мне не подруга! — заявила я довольно резко.

— Ты приняла ее и кормила, — заметил доктор Дарби с веселым взглядом. — Или, возможно, я неправильно понял?

— Мне было ее жаль.

— А. Просто жаль?

— Мне хотелось, чтобы она мне понравилась.

— Ага! Почему?

Ответ, конечно, заключался в том, что я надеялась обзавестись другом, но я вряд ли могла признаться в этом.