Портрет с одной неизвестной - Мария Очаковская

С опрокинутым лицом Николай Ефремович слушал рассказ Павла о поисках пропавшего Брюллова. В этой бесконечной суете последних недель Павел совсем про старика забыл и только теперь, когда страсти немного поутихли, решил его навестить. Вид у Николая Ефремовича был невероятно несчастный, он как-то сразу сник, состарился, было заметно, что случившееся он переживал как личную трагедию. Старик слушал, почти не перебивая, и только сокрушенно качал головой.

– Уму непостижимо, Павлуш, как такое могло случиться, – скрипучим голосом произнес он, наконец, и зашаркал на кухню ставить чайник. – Тебе с мятой или без? – донеслось из кухни.

Николай Ефремович пил полезные чаи, как всегда, лечил горло, потому что каждый новый учебный год (в Суриковском он приходится на середину октября) у него, преподавателя с тридцатилетним стажем, начинался с ангины. Больное горло и слабые связки – профессиональное заболевание почти каждого педагога.

– Уму непостижимо, – продолжил скрипеть Николай Ефремович, – вот же оно, только что в руках было… и вдруг пшик. И ведь не абы что, тут, можно сказать, сама история в дверь постучалась, в гости пришла, – на этом месте в голосе старика прозвучали нежные нотки, – такое только раз в жизни случается! И далеко не у каждого. Вот и сидят эти сморчки, искусствоведы, строчат свои труды, ни уму ни сердцу, из пальца высасывают об асимметрии женских грудей в работах Рубенса. Им такой шанс даже во сне не привидится. Эх, Павлуш…

– Ничего, Николай Ефремович, не надо отчаиваться. Не знаю, но мне почему-то кажется, что Брюллов найдется, я и Лизе так сказал, будто он где-то совсем близко, рядом, чуть ли не в соседнем доме.

– Да, – снова покачал головой Николай Ефремович, – ты пей чай-то, а то остынет. У тебя… друг мой, кхе-кхе, – неожиданно на его лице появилась хитрая улыбка, – с хозяйкой-то, с хорошенькой этой, случаем не роман?

Павел вопроса не ожидал и замялся.

– Можешь не отвечать, коли не хочешь. Я только вот что тебе скажу, никакая работа семьи не заменит.

– Это верно, но раньше как-то все не складывалось, а теперь… пожалуй, еще рано планы строить.

– Рано… хочешь, как я, всю жизнь бобылем… Да оставь ты наконец эту ложку, – сказал Николай Ефремович, глядя на то, как Павел усиленно размешивает в чае сахар. – А я ведь, знаешь, тебе сначала не поверил, когда ты мне позвонил и рассказал про портрет. Какой там у него Брюллов, думаю, откуда ему взяться. Кхе-хе… А потом вдруг в голову забрела та самая история про Мендельсона, рыбу и его кухарку.

– Я что-то не понял, вы о чем?

– Недоросль! Ты, стало быть, никогда не слышал, что единственный экземпляр партитуры Баха «Страстей по Матфею» был обнаружен совершенно случайно. Кухарка Мендельсона принесла из рыбной лавки карпа, завернутого в нотные листы. Их использовали вместо оберточной бумаги. Вот он господин Случай. Вот я и думаю, с Берсеньевым всегда что-нибудь эксцентрическое случается. От него всего, чего угодно, ожидать можно. Это, видно, у тебя в крови – удивлять. Пару месяцев назад письмо приволок…

– Нет, письмо я раньше приволок, еще весной.

– Не суть, все равно непонятно, откуда оно у тебя, у разбойника, взялось…

Николай Ефремович напомнил Павлу их разговор, состоявшийся несколько месяцев назад. В самом деле, как все удивительно сложилось. Тогда, вернувшись из Чехии, Павел и сам себе толком не мог объяснить, что с ним произошло и зачем он пришел с письмом к своему учителю. Вместо объяснений он, помнится, просто сказал: