Ночная тьма - Агата Кристи

— Она очень хорошо относилась к Элли, — начал я. — Ухаживалаза ней во время болезни. Специально приехала к нам, чтобы помочь Элли. Поймите,я.., я чувствую себя в неоплатном долгу перед ней. Вы просто не представляете,как она мне сочувствовала и какое проявляла участие. Не знаю, что бы я без нееделал.

— Разумеется, разумеется, — откликнулся мистер Липпинкот, новесьма сдержанно.

— Поэтому я очень многим ей обязан.

— Весьма способная девица, — заметил мистер Липпинкот.

Я распрощался с ним и еще раз поблагодарил его.

— Вам не за что меня благодарить, — еще более сухо отозвалсямистер Липпинкот, добавив:

— Я написал вам небольшое письмо и отправил его авиапочтой вЦыганское подворье. Раз вы возвращаетесь пароходом, то по прибытии оно,вероятно, уже будет вас ждать. — И пожелал:

— Счастливого путешествия.

И тут я все-таки рискнул и спросил, не был ли он знаком сженой Ллойда — Клодией Хардкасл.

— Вы имеете в виду его первую жену? Нет, никогда с ней невстречался. По-моему, они очень скоро разошлись. Он потом снова женился. Второйбрак тоже был недолгим.

Значит, Клодия действительно была женой Стэнфорда Ллойда…

В отеле меня ждала телеграмма. Просили срочно прибыть в однуиз калифорнийских больниц. Мой друг Рудольф Сэнтоникс хотел, чтобы я приехал.Ему осталось жить недолго, и перед смертью он пожелал повидать меня.

Я перекомпостировал билет на более поздний срок и полетел вСан-Франциско. Сэнтоникс был еще жив, но силы его были явно на исходе. Мнесказали, что, возможно, он даже не придет перед смертью в сознание. Но наканунеон был очень настойчив в желании повидать меня. Я не отрываясь смотрел на него.От человека, которого я когда-то знал, осталась только оболочка. Он и раньше-тоне выглядел здоровяком, была в нем какая-то прозрачность, хрупкость,болезненность. А сейчас он и вовсе превратился в высохшую мумию — как те, что вмузее. Я сидел и думал: «Хорошо бы он поговорил со мной. Пусть скажет хотьчто-нибудь, хоть слово, перед тем как умрет».

Мне было так одиноко, так одиноко и страшно. Я сумел уйти отврагов и пришел к Другу — к единственному моему другу. Только он, кроме матери,знал обо мне все, но про мать мне сейчас думать не хотелось.

Раза два я заговаривал с медсестрой, спрашивал, нельзя личто-нибудь сделать, но она только качала головой и дипломатично уходила отответа:

— Может, он придет в сознание, а может, и нет. Вот я сидел иждал. Вдруг он зашевелился и застонал. Сестра тихонько его приподняла. Онсмотрел на меня, но я не понял, узнал он меня или нет. Он смотрел сквозь менякуда-то в стену. Но вдруг его взгляд стал осмысленным. «Узнал! — подумал я. —Он меня видит». Он что-то проговорил, но так тихо, что, мне пришлосьнаклониться над ним. Нет, он шептал какие-то бессмысленные слова.

Потом вдруг тело его задергалось в конвульсиях и, откинувголову, он выкрикнул:

— Глупец, почему ты не выбрал другой путь?..

И, рухнув на подушки, скончался.

Я не понял, что он хотел сказать и сознавал ли, что говорит.

Вот так я встретился с Сэнтониксом в последний раз.Интересно, услышал бы он, если бы я что-нибудь ему сказал? Мне хотелось еще разсказать ему, что дом, который он построил, — лучшее, что у меня когда-либобыло, и он мне дороже всего на свете. Забавно! Наверное, этот дом былолицетворением моих желаний, тех страстных желаний, которые нельзя выразитьсловами. А он их распознал и осуществил. У меня есть свой дом. Я возвращаюсь ксебе домой.

Возвращаюсь домой. Только об этом я и был способен думать,пока плыл на теплоходе…

Сначала мною владела смертельная усталость, но потомоткуда-то из глубины хлынуло ощущение счастья… Я плыву домой. Плыву домой…

Домой вернулся моряк,

Домой вернулся с морей,

И охотник вернулся с холмов.[36]