Как свежи были розы в аду - Евгения Михайлова

Они молча постояли у маленького безымянного холмика на краю старого кладбища, простились с воспитательницей. Валентина сунула ей какие-то деньги в карман, та не хотела брать, потом махнула рукой. Ирина спросила:

– Фотография Саши сохранилась?

– У меня есть. Я тогда сняла с доски отличников, увеличила, дома держу. Он как артист был…

– Вам разрешили держать дома его фотографию?

– Многовато мне лет, чтоб я у кого-то разрешения спрашивала. У меня альбомы – все выпускники. Понимаете, других детей у меня нет. Некоторые приезжают, посмотрят, вспомнят, посмеются, поплачут… А Сашеньку сказали, конечно, с доски снять, фотку сжечь… Такого красавца! Любимчика моего. С ним интересно было поговорить. Я и сейчас с ним общаюсь…

– Далеко живете?

– Да вон, в том доме…

– Вынесите, пожалуйста, я сделаю копию и верну.

Они доехали до четырехэтажного дома, Елена Григорьевна вышла из машины, почти побежала. Вернулась со старым журналом. Раскрыла… Ирина посмотрела на юное, отважное, красивое лицо с копной белокурых волос над широким лбом… Ее качнуло. Это было лицо отца в детстве.

Они молча ехали до Москвы. Наконец Валентина спросила:

– Ты будешь что-то предпринимать?

– Да, – решительно сказала Ирина. – Все будет: и эксгумация, и заключение, и свидетели, и ад на земле для этого мерзавца. А внук моего отца будет похоронен рядом с дедом… Валя, я только не понимаю, что за чертовщина такая. Почему этот Роман везде? Что за безумные совпадения? Ты, Саша, Марина…

Валентина закурила. Она явно отгоняла от себя слишком тяжкие воспоминания.

– Ты просто не в материале, Ира. Моя колония находится по той же дороге, что этот детдом. Но дело даже не в конкретной местности. Просто попадает такой Рома в систему колоний-приютов. Берут, не глядя. Мужчин нет, на такие деньги никто не пойдет. А отморозок – с удовольствием. Он уже знает, что все сойдет ему с рук. Если бы тогда, после случая со мной, проверили других девочек, если бы дело с Сашей не замяли и поискали других мальчиков… Это произошло пять лет назад, он все это время по детским домам ошивался и, если сбежал в Москву, значит, чего-то перепугался. И вовсе не убийства Саши. А Марина… Да господи. Не привык он себе отказывать в этой слабости. Не допер, что тут все не так и люди – не те. Даже мой Колька.

– Ты все хорошо понимаешь… Как же ты могла… принимать его.

– Слушай, давай не будем, ладно? Хотя… А в чем и перед кем я виновата? Трудно переношу воздержание! Людей не люблю при этом. А тут – живой козел рядом, с ним все понятно, больно не будет, когда предаст…

– Извини. Валя, я подумаю, что и как сделать, но прежде всего мы должны все рассказать матери Саши. Я не хочу это откладывать.

– Ты собираешься к ним поехать? Что-то я эту бледную немочь… Больше я ее не жалею, мягко говоря. Ромка – в своем праве подонка, когда есть такие мамаши и бабушки… Какие к нему претензии. Я и свою мать не простила.

– Наши эмоции сейчас – это наши проблемы, – сдержанно сказала Ирина. – И я там, на кладбище, упрекнула отца. Это и его грех. Сообщить Людмиле мы должны даже формально. Понадобится какое-то ее участие.

Галина Ивановна им открыла, начала, как всегда, кудахтать: «Девочки-деточки», потом взглянула на их суровые бледные лица, испуганно отступила.

– Вы к Людке, что ли?

– Да, – сказала Валентина. – И без вас. Мы к ней в комнату пойдем.

– Сейчас, я ей постучу, она закрываться стала…

Людмила появилась на пороге в белой ночной рубашке с длинными рукавами. Глаза расширены, губы приоткрыты в немом вопросе. Ирина и Валя вошли, закрыли дверь перед Галиной Ивановной. Ирина достала фото.

– Это твой сын, Люда. Александр Майоров. Таким он был пять лет назад… Он умер. Его убил сторож при побеге из детдома. Вот такие у нас плохие новости.

Людмила как будто не слышала. Она смотрела на снимок, он дрожал в ее загорелых и натруженных руках.