Родео для прекрасных дам - Татьяна Степанова

Что-то стукнуло по капоту «девятки». Лосев вздрогнул. Черт, ветка, наверное, с дерева екнулась — вон как хлещет. Да, гроза может нарушить все планы. В такую погоду носа на улицу не высунешь, а не то что…

«Гошенька, не езди, я прошу тебя», — в ушах его все еще звенел жаркий, умоляющий шепот Вероники. Она все чего-то боялась, дуреха. Сейчас, в душной машине, под проливным дождем, Игорь Лосев думал о Веронике с нежностью. Вон как дело повернулось с девчонкой. Думал — так, поживем, повеселимся, оттянемся, потрахаемся, пока молодые. А выходит, зацепило за сердце. Хоть женись, мать честная…

«Гошенька, не езди. Один не езди туда, возьми меня с собой!» Вероника не хотела его отпускать. Смеркалось. Они лежали на диване среди смятых, сбитых простыней. Она была вся как розовая, перламутровая раковина открытая. Впереди была вся ночь. А он должен был ехать. Потому что уже позвонил, договорился.

«Не надо, не надо, Гошенька. Я прошу, я боюсь…» Вероника даже заплакала. Ему пришлось клятвенно обещать ей, что долго он не задержится. Вот только съездит в одно место, встретится кое с кем и срубит немного деньжат.

«Да ведь как же это, Гошенька? С тобой же расплатились!» Вероника цеплялась за него, как плющ. Ему даже пришлось прикрикнуть — не твоего ума, мол, дело. Молчи, я сам знаю, что и как. У нее было такое жалкое лицо. Испуганное и преданное. А выражение глаз, как у дворняжки, когда ее пнул ногой любимый хозяин.

Лосев вспомнил это — как он расстался с Вероникой, — и ему стало стыдно. Дурак. Она ж за тебя в огонь и воду сейчас готова. А ты…

«А что я? — возразил он сам себе. — Я разве не для нас обоих стараюсь? Не для нашего будущего семейного кармана?»

В левое боковое окно негромко постучали. Лосев чуть не подпрыгнул — наконец-то! Значит, дошло до некоторых, что к чему, значит, заинтересованы. И гроза, значит, нипочем. Оно, конечно, своя шкура — она всегда к телу ближе.

Он потянул ручку и открыл дверь машины. Было темно, но он знал: стрелка не зря забита, на стрелку явились. При сполохе молнии он различил в струях дождя темную фигуру. Она наклонилась, заглядывая в салон. Зашуршал дождевик.

— Я думал, вы не придете, — хмыкнул Лосев. — Гроза ж.

— Что вам надо?

Этот голос был Лосеву знаком. Существуй этот голос отдельно от тела, Лосев и тогда узнал бы его из тысячи голосов. Когда вас сначала соблазняют деньгами, а затем втравливают в такую историю, ничего не остается, как крепко запоминать голос в телефонной трубке.

— Меня завтра утром к следователю вызывают, — сказал Лосев.

— Ну так что же, идите.

— Это значит, я у них теперь в деле буду маячить? — Лосев повысил тон. — А мы с вами разве так договаривались? Вы сказали — ко мне никаких претензий не будет. А что же получается? То следовательша приезжала, нервы мне мотала. То теперь снова в ментовку вызывают. Мы так не договаривались, нет… За такие вещи плата особая, отдельная. У меня психика хрупкая — не выдержать может, лишнего сболтну…

— С вами же расплатились копейка в копейку.

— Расплатились за ту ночь и за то, что претензий не будет, — упрямо повторил Лосев. — А за вызов к следователю гоните еще восемьсот баксов.

— Но с вами же расплатились. И вы дали слово, честное слово, что будете обо всем молчать.

— Вы что это, торгуетесь со мной? — зло бросил Лосев. — Вы не поняли, что я по телефону сказал? Меня к следователю вызывают. Опять. Гоните деньги. Или пеняйте на себя.

Зашуршал дождевик. Фигура сунулась в салон. «Так-то, — подумал Лосев самодовольно, — екнуло сердчишко, трухнуло. Со мной хрен поспоришь в таких делах…»

— Деньги ж при вас, чего ж разоряться-то, — буркнул он вполне мирно. — Садитесь, я свет включу.

Фигура внезапно выпрямилась — на Лосева пахнуло сыростью. На лицо попали брызги влаги — он не понял, откуда они взялись. И в следующую минуту глаза его ослепила яркая вспышка, полыхнувшая в салоне. «Молния!» — Лосев инстинктивно отпрянул и внезапно почувствовал острую и какую-то очень странную боль в груди. Он вскрикнул, вскинул руку, инстинктивно пытаясь защититься от этой вспышки-фантома, но рука, точно чужая, упала, а сам он, склонившись набок, начал грузно сползать вниз.

Он не слышал уже ни второго, ни третьего выстрела. Не почувствовал и боли, когда пуля попала ему в шею, перебив сонную артерию.