Родео для прекрасных дам - Татьяна Степанова

По пустому загородному шоссе в направлении Щеголева в субботу в половине десятого утра ехал и особо никуда не торопился «Вольво» серо-стального цвета. За рулем его находился мужчина, уже перешагнувший критический для мужчин сорокалетний возраст и уверенно смотревший в будущее, на заднем сиденье, тесно обнявшись, сидели две женщины. Одна, одетая в черный брючный костюм глубоко траурного вида, была не кем иным, как Светланой Петровной, вдовой убитого Владлена Ермолаевича Авдюкова. Вторая, закутанная по причине утренней свежести в пестрое, модное в этом сезоне пончо, ее школьной подругой — Зинаидой Александровной Вирта.

Водителя звали Варламом Автандиловичем Долидзе. Но для обеих женщин по долгим годам знакомства и дружбы он давно был просто Варламчик, Варлаша. А они для него — Зинуша и Светик и еще «девочки мои золотые».

Зинаида Александровна, как и обещала накануне другой своей подруге детства Нателле Георгиевне Усольской, сопровождала Светлану Петровну к следователю в милицию. Созвонившись с Варламом Долидзе и провозгласив 508 — выручай, милый, выручай, дорогой, без тебя не доедем, — она забрала Светлану Петровну из дома. И, наверное, впервые за эти скорбные дни поняла, насколько изменился этот дом.

Прежде это был очень благополучный дом. С виду — даже слишком благополучный. Возведенный на берегу Серебряного озера, на месте старой генеральской дачи, на обширном участке облагороженного хвойного леса, некогда выбранном самим генералом армии Мироненко, отцом Светланы Петровны, дом процветал. По вечерам сияли огнями его многочисленные окна. В просторные ворота въезжали дорогие машины. Домработница выводила на прогулку в лес гигантского серого мастино-неаполитано, обладавшего одновременно меланхоличным и непредсказуемым нравом. Весной лужайка перед домом расцвечивалась яркими клумбами. Летом на солнцепеке рабочие монтировали и заполняли свежей водой разборный бассейн. В тень, под сосны, выставлялась плетеная мебель и мягкие, покойные диваны, на которых так любили отдыхать все многочисленные гости, посещавшие семью Авдюковых.

Увы, эти благословенные времена, видимо, канули в Лету. Зинаида Александровна поняла это, едва лишь переступила порог дома: окна были плотно зашторены. Зеркала завешаны черным тюлем. А где-то за стеной глухо и зловеще выла собака. Выла так, что невольно хотелось бежать прочь — подальше, дабы не заразиться несчастьем.

Светлану Петровну никто в путь к следователю из дома не провожал, кроме домработницы — зареванной, суетливой и рассеянной тети Паши, которая была стара как мир и являлась уже не чем иным, как традицией — данью прошлому.

Дочери Светланы Петровны девятнадцатилетней Алины, как заметила Зинаида Александровна, вообще не было дома в это скорбное субботнее утро. И это было скверно, так скверно!

Но для начала надо было все-таки разобраться с этим песьим воем, так действующим всем на нервы. Этим с молчаливого одобрения Зинаиды Александровны занялся Варлам.

— Что такое, тетя Паша? — спросил он.

— Это Вулкан по хозяину плачет, горюет, — пояснила домработница. Всхлипнула, сморщила свое старческое личико, махнула рукой — эх! — И ведь никто ни словечка не говорил ему, не сообщал. Животное, а понимает. Нутром чует — осиротел. Лежит под столом, в кабинете Владлена Ермолаича. Третьи сутки не ест, не пьет.

— Так сдохнет, и вся недолга. Он понять должен, он умный — живая собака лучше мертвого льва, — изрек Варлам Долидзе. — Пойду скажу ему. Дружище Вулкан!

Он действительно направился в темный, наглухо зашторенный кабинет Авдюкова, где на восточном ковре лежал понурый мастино-неаполитано и время от времени, подняв тяжелую безобразную морду к потолку, оглашал дом баскервильским воем.

В это время Зинаида Александровна в спальне на втором этаже помогала Светлане Петровне собраться. Со Светланой Петровной следовало обращаться как с больной — она была больна своей невосполнимой потерей, своим вдовством.

Через несколько минут вой стих. И более уже не возобновлялся. Варлам Долидзе среди прочих своих умений и талантов имел талант укрощения диких, переполненных страстями сердец. В том числе и преданных, собачьих.

По пути в Щеголевский отдел милиции он говорил мало, свой подержанный «Вольво» серо-стального цвета вел плавно. Иногда бросал взгляд в зеркало на заднее сиденье, где угнездились женщины. Шумно вздыхал. Мечтал закурить и не курил — Светлана Петровна не переносила сигаретного дыма. Он жалел ее, как ребенка.

— Мне страшно, Зина, — шептала Светлана Петровна, теснее прижимаясь к подруге. — Если бы ты только знала, как мне страшно, как больно.

— Это пройдет, — отвечала Зинаида Александровна. — Поверь мне.

— А долго терпеть? Ждать?

— Нет, не так уж и долго. Однажды ты проснешься утром и поймешь, что все позади. Все кончилось, рана зажила. И можно жить с этим дальше.

— Я боюсь не за себя, — Светлана Петровна покачала головой. — Я и не подозревала, что так будет. Вот его нет со мной, и я… я так боюсь! Жизни боюсь. Что я без него, без мужа?

— Успокойся, пожалуйста.

— Я не могу успокоиться. Не могу.

— Прими таблетку.

— Нет, — Светлана Петровна отстранилась. — Таблеткой тут не поможешь.