Родео для прекрасных дам - Татьяна Степанова

Вероника Мизина заканчивала смену, собиралась домой, когда он появился на пороге кастелянской.

— Гоша, что случилось?

Лосев обогнул загромождавшую кастелянскую тележку с чистым постельным бельем, подошел к окну, сел боком на подоконник. Так в эти дни вышло, что они с Вероникой попадали по графику в разные смены. Она заканчивала, он оставался работать в ночь.

Вероника дотронулась до кулончика на шее в виде золотых рыбок, с которым не расставалась, — это был подарок Лосева. Первый его дорогой подарок, с тех пор как они стали жить вместе.

— Что случилось? — спросила она, чувствуя смутную тревогу. — Неприятности, да?

Лосев усмехнулся. Вероника любила эту его усмешку — она красила, смягчала его лицо, делала его совсем мальчишеским.

— Да ничего не случилось, просто выпала минутка свободная, забежал к тебе, соскучился, — сказал он, окидывая ее взглядом. — Вэри, вэри найс… Эх, Верок, скоро отправимся мы с тобой на юга, к морю. Отдохнем по-человечески.

— Ты договорился насчет отпуска? — спросила Вероника. Странно было как-то — спрашивала-то она Лосева о радостных вещах, а тревога в сердце росла, сжимала его, точно клещами.

— Угу, — Лосев, казалось, что-то обдумывал. — Только вот надо уладить сперва кое-какие дела.

Вероника смотрела на него.

— Ну что ты, Вера, — Лосев махнул рукой. — Брось, не бери в голову. Это не нам с тобой волноваться надо. Нас это ни с какого бока не касается, так я говорю?

— Гошенька, ты…

— А с другой стороны, — Лосев задумчиво почесал подбородок, — нервы-то и у нас не веревка, правда? А за мотание нервов нам и на ладонь не плюнули. А ведь это того, Верок, такое дело — нервы, психика. Тонкая механика. А компенсации никакой — разве это справедливо?

И тут Вероника не выдержала. Подошла к Лосеву, обняла его. Она слишком хорошо знала его, успела уже изучить за все то время, что они были вместе.

— Гоша, не надо, — прошептала она. — Я прошу тебя, не надо, слышишь?

— Что, что не надо? Что ты испугалась, дурочка?

— Ничего, ничего нам не надо, — шептала Вероника. — И так уж видишь, как все вышло… ужасно…

— Да я ж для тебя стараюсь, — хмыкнул Лосев. — Для нашей будущей семьи. Да ладно, не трясись, как овца. Я только мысль высказал, что за мотание нервов положена дополнительная компенсация. А ты уж и в панике… Ну, брось. Перестань, — он отстранил от себя Веронику, глянул на часы. — Собирайся давай, а то на автобус опоздаешь.

Он смотрел, как она торопливо переодевается — снимает форменное платье горничной, надевает цветную шифоновую юбку, прямо на голое тело натягивает тонкий хлопковый свитерок. Он был доволен, что она давно уже не носит бюстгальтер. С такой грудью — небольшой, полной, крепкой, как орех, это просто грешно.

— Подожди, — шепнул он, спрыгивая с подоконника. — Иди сюда. Только дверь запри сначала.

— Ты с ума сошел, а автобус? — Еще целых десять минут, я тебя обманул, — он сильным рывком притянул ее к себе.

— У меня гости, месячные начались… — Вероника положила руку на ремень его форменных черных брюк.

Лосев накрыл ее руку своей. Крепко сжал.

— Чтоб утром все было тип-топ, — шепнул он, целуя ее. — Никаких досадных препятствий. Слышишь? Ну давай, давай, солнышко, по-быстрому, время — золото!

Надавливая ей на плечи, он заставил ее встать на колени. Рывком расстегнул тяжелый ремень, на котором висели рация и резиновая дубинка. Все остальное Вероника уже делала сама.

* * *

Рабочий день в офисе фирмы «Стройинвест» начинался в девять. Юлия Олейникова, как ни старалась, всегда опаздывала. Утром на Каширском шоссе, по которому она ехала на машине, — пробки. А на так называемой развилке на пересечении с МКАД — вообще столпотворение.

Юлия Олейникова ненавидела пробки и медленную езду. Она обожала скорость, любила обгонять тихоходов. Нещадно подрезала неповоротливых и почти никогда не сбавляла скорость на крутых поворотах. Правда, на Каширке таковых и не было. И за это она не любила Каширку, как не любила и Новый Арбат, и Кутузовский проспект, Тверскую и Ленинский. Вообще Москвы она не любила, не принимала. Часто вспоминала тишайшую Гатчину, откуда была родом и уехала еще студенткой. И Рим, в котором прожила пять незабываемых лет и где едва не вышла замуж.

Просыпаясь по утрам в своей московской квартире на одиннадцатом этаже новостройки в Царицыне, она часто вспоминала уютную тесную съемную квартирку на улице Кватро Фонтане в Риме: спальня, столовая-кухня и открытая терраска с выходом на плоскую крышу соседнего дома. Там росли апельсиновые деревья в кадках, стояли два плетеных кресла и стол. Справа высилась терракотовая стена отеля, дававшая тень в самые знойные послеполуденные часы. Слева располагался маленький старый кинотеатр, в котором шли только американские фильмы и никогда итальянские. Весь Рим был как на ладони — вид с террасы открывался великолепный.

Квартирка, апельсиновые деревца в кадках, солнечная терраса, башни-близнецы церкви Санта-Тринита дей Монти, видные изо всех окон, — все это кануло в небытие, как только в совместной итало-российской туристической фирме, в которой в должности менеджера по связям добросовестно трудилась Юлия Олейникова, неожиданно и повально начались сокращения сотрудников. Юлию уволили.

Ничего не вышло и с замужеством. Сорокалетний гражданин Швейцарии албанского происхождения, шумный, взбалмошный, неутомимый в сексе, пылкий, как дитя, за которого двадцатисемилетняя Юлия так влюбленно, настойчиво и целеустремленно собиралась выйти замуж, оказался больным вялотекущей шизофренией. Это выяснилось перед самым венчанием. И Олейникова не рискнула. Побоялась.

Рим с треском накрылся. Юлии так хотелось верить, что не навсегда. С Владленом Ермолаевичем Авдюковым она сошлась в большей степени оттого, что он клятвенно обещал ей беззаботное многомесячное путешествие за границу.

О том, что Авдюков убит, ей сказал Усольский. Он же сообщил, что убийством занимается милиция.

Юлия Олейникова ждала, что ее вызовут туда. Но ее не вызывали. Медлили. Так прошло больше недели. На похороны Авдюкова она не пошла. В основном из-за его жены Светланы Петровны. И из-за Нателлы Георгиевны Усольской, с которой ей в последние месяцы было неприятно, трудно встречаться.

Ночью после похорон Юлии приснился кошмар — будто бы Авдюков, потный, багровый от выпитого в баре коньяка, наваливается на нее всей своей грузной тушей, переворачивает, вминая ее лицо в душную подушку, и пытается снова…

Юлия проснулась от собственного немого крика — кошмар, слава богу, оборвался, как лента в старом кинопроекторе.