Хроника смертельного лета - Юлия Терехова

– Мы не можем исключить звонок, – упрямо пробурчал майор, – он звонил жертве аккурат перед убийством. Телефон, видно, спросил заранее. Зацепила она его.

– Он утверждает, что забыл телефон на кухне, – возразил Виктор, – Королева и Кортес подтвердили это.

– Они подтвердили, что он забрал мобильник с кухни утром. А когда он его там оставил, они знать не могут.

– Не могут, – согласился майор.

– Что еще? – потребовал полковник.

– Мы нашли стакан около трупа – вяло пробормотал капитан, – с его отпечатками. Но стакан могли и подбросить.

– Могли, – Зубов согласно кивнул.

– И все? – поинтересовался полковник.

– Увы, – грустно сказал Глинский, – у него почти стопроцентное алиби.

– Что значит почти? – поинтересовался полковник.

– Я не доверяю алиби, подтверждаемому любовниками, – ответил Зубов.

– И все же это алиби… – протянул Глинский со вздохом.

– Подтвержденное, кстати, не кем-то, а Астаховой, которая, как выяснилось, спала как сурок. Как пьяный сурок, – произнес скептически майор. – А это, как я говорил, уже и не алиби.

– Понятно, – полковник потер переносицу. – Вы, мои дорогие, забываете о том, что дело опера – искать и устанавливать факты, а решать, насколько эти факты достаточны для привлечения к уголовной ответственности – дело наших коллег из следственного комитета. А теперь внятно – что у нас есть по этому делу?

Глинский открыл папку:

– Как только будет готово заключение по биологическому материалу, то, возможно, начнет складываться какая-то картина. А так – преступник работал в перчатках. Возможно, медицинских.

– Почему так думаешь?

– Следы талька на трупе. Медицинский след несомненный. Два медика в окружении жертвы… И скальпель в качестве орудия убийства…

– Сомнительное умозаключение, – поморщился полковник. – А если б мы нашли топор? Кого бы тогда искали? Плотника? Ну ладно, давай по направлениям работы.

– Мы послали запрос в таксопарки на предмет подтверждения алиби Рыкова еще вчера. Пока результата нет. Но прошло мало времени… Плотно занимаемся самой Стрельниковой – может быть, она все-таки кого-то знала из этой компании раньше, но этот кто-то тщательно факт сей скрывает.

– Не лишено смысла, – одобрительно кивнул Лежава.

– Надо провести следственный эксперимент, – заявил Глинский, – проверить, насколько приглушенными должны быть звуки в гостиной во время преступления, чтобы никто ничего не слышал.

– Это нужно сделать в первую очередь, – подал голос Зубов. – Я не исключаю круговую поруку в этой теплой компании. Они довели меня до белого каления, утверждая, что никто из их добрых друзей не способен… они знают друг друга сто лет и так далее… Может, угробили девушку все вместе…

– Но на самом деле ты ведь так не думаешь?

Зубов пожал плечами:

– Допускаю, как невероятную гипотезу. И вот еще что. Я хочу попросить следователя поднять дело о хищении наркотиков в Склифе.

Лежава повертел в руках очки. Пользоваться ими он стал совсем недавно и до сих пор стеснялся, как школьник. Но они совершенно неожиданным образом стали помогать ему в его размышлениях – методично складывая и раздвигая дужки, он неизменно наводил порядок в мыслях и расчетах. Сейчас же его мысли занимало это страшное убийство. Лежава ненавидел душегубство вообще, убийства женщин – в частности, а сексуальное насилие он, чистокровный грузин, воспринимал как личное оскорбление.

Глядя на него, Зубов подумал о том, что еще минут пять – и очкам хана, но тут полковник словно очнулся и поднял на него усталые глаза.

– Склиф… Кажется, припоминаю. Там свистнули приличную партию наркотиков. И сделал это какой-то местный наркоман, из своих?

– Врач-анестезиолог, – с готовностью подтвердил Зубов. – Причем наркотики так и не нашли. Скорее всего, он их продал, поскольку если б он их все употребил сам за такой короткий срок, несомненно, копыта бы откинул. Но Юрий Смолин, так звали того наркошу, наотрез отказался сообщить, куда он дел такое количество фентанила и морфина. Но поскольку один из свидетелей работает в реанимационном отделении Склифа, то можно предположить связь…

– Не обязательно прямую связь, – задумчиво отозвался Лежава. – Ты там, смотри, осторожно. Если его сообщник все-таки работал там и продолжает работать – важно его не спугнуть. Там может быть многоуровневая цепочка сбыта, Не наломай дров.

– Постараюсь не наломать, – кивнул Зубов.

– Будь добр, уж постарайся, – проворчал Лежава. – А что там с этим диском? Можно подробнее? – попросил полковник.

– «Травиата» в постановке Ла Скала, – доложил Виктор. – Презентовал Мигель Кортес и как-то там его еще, не выговорю без шпаргалки… Во время вечеринки не прослушивалась и, по словам свидетелей, даже не распечатывалась. При осмотре места происшествия мы нашли в проигрывателе аудиодиск. За диваном обнаружили целлофан, надрезанный, по-видимому, тем же скальпелем, а под столом – коробку со вторым диском со следами крови. Результатов экспертизы по этому пункту еще нет, но я почти уверен, это кровь Стрельниковой.

– Поторопите экспертный отдел, – попросил Зубов. – Хотелось бы действовать наверняка.

– Так же срочно надо провести ДНК-экспертизу на предмет идентификации спермы, обнаруженной в трупе. Ну, хоть к завтрашнему утру. А лучше сегодня, – Виктор просительно заглянул полковнику в глаза.

– Можно подумать, мой звонок что-то решает, – хмыкнул Лежава. – Позвоню, конечно.

– Я сейчас еду к ее матери, а затем с ордером на обыск домой к погибшей Стрельниковой, – сказал Зубов и поднялся. – Разрешите идти?

Мать Стрельниковой жила в старом шестиэтажном доме на Тверском бульваре. Печальная женщина лет сорока пяти, она недавно вышла замуж, и ее супруг, немолодой состоятельный армянин, расселил коммуналку, комнату в которой она занимала. Теперь семье Малакян принадлежала четырехкомнатная квартира с видом на бульвар и на театр. Правда, ремонт все еще шел, и Зубову пришлось перешагивать через стопки кафельной плитки, свернутые куски коврового покрытия и прочее строительное барахло. Среди всего этого разгрома, на стуле, словно окаменев, сидела Наталья Борисовна Стрельникова-Малакян. Она не плакала, но безжизненное лицо ее походило на античную маску трагедии.

– Это я во всем виновата, – проговорила она, – напрасно я согласилась, чтобы Сурик покупал Полечке квартиру. Но он так хотел сделать моей девочке приятное…

Сурен Саркисович Малакян, невысокий, плотный и почти полностью седой человек лет шестидесяти, обнимал жену и приговаривал с легким акцентом:

– Поплачь, дорогая, поплачь…

Но Стрельникова тупо смотрела перед собой. Майор понимал, что расспрашивать несчастную женщину, по крайней мере, безжалостно, но выхода у него не было.