Женщина с глазами Мадонны - Евгения Михайлова

Вера кормила с ложечки Костю клюквенным муссом. Она сама с детства считала, что вкуснее мусса ничего быть не может. И ее сын так считал. Просто когда его ротик и желудок перестали быть маленькими и стало ясно, что для полного насыщения нужно минимум ведро, в противном случае Игорек скажет: «Мама, ты меня только раздразнила», – пришлось от этого десерта отказаться. Нереально в домашних условиях, только в фабричных. А у Кости ротик был маленький, и глотал он мусс, как птичка, трепетно, вздыхая то ли от удовольствия, то ли от усталости.

Когда Вера пришла, она сняла с него одеяло, протерла все, что не было загипсовано и забинтовано, мягким махровым полотенечком. С тревогой осмотрела многочисленные места уколов. «Прям не знают, куда еще ребенка заколоть, – сердито подумала Вера. – Так не терпится его поскорее вытолкнуть отсюда. Объест он их! Места много занимает!» Вера раскраснелась. Ей хотелось что-то умное и очень понятное кому-то сказать. Но что? Что ребенок тут немного привык и пригрелся. Что тут у него есть она. Что его могут отправить вообще в другой город, и никто не узнает, куда. Что если они поторопятся, то у мальчика все равно ничего не заживет, потому что от уколов дети только слабеют. Так Вера считала. И она бы сказала. Только им же все равно! Вот в чем дело. Им все равно!

– Как вы находите состояние мальчика? – раздался за спиной негромкий голос заведующего отделением Егора Григорьевича.

– Здравствуйте, – вскочила Вера. – Спасибо, что зашли. Я нахожу его состояние плохим. Очень. И зачем столько уколов? Детям это вредно. Очень. Взрослым тоже.

– Садитесь. Вы не школьница, а я – не классный руководитель. А познания в области медицины любопытные. Вы кем работаете?

– Я на замочках.

– То есть?

– Ой, вечно ляпну, люди всегда смеются. Я работаю на ювелирной фабрике, моя операция – замочки к серьгам.

– Интересная работа. И совершенно понятно, что вам все известно о вреде уколов.

– У вас не получится меня обидеть. Я просто не обижусь, потому что действительно не доктор, мягко говоря. Но я вырастила большого и крепкого сына, который в детстве часто болел. И я никогда не разрешала ему делать больше трех уколов. Он боялся, он плакал, это плохо для здоровья. А за Костика заступиться некому. Ребенок весь в синяках! Посмотрите на его вены!

– Да… У нас мало квалифицированных медсестер. Сокращения, как вы, вероятно, слышали. Я прослежу. Спасибо, что обратили внимание. Уколов ребенок будет получать столько, сколько назначил хирург, но делать их будут люди, у которых руки растут из нужного места. За эти синяки и гематомы кто-то лишится премии, кто-то зарплаты. Кто-то работы. – Егор Григорьевич был действительно сердит.

– Я, получается, кого-то подставила?

– Нет. Получается, что я сам увидел.

Он осторожно поднял ручку Костика со сломанной ключицей. Тот поморщился, но стерпел. Когда врач пошевелил загипсованную ножку, Костик вскрикнул. Егор Григорьевич повернулся к Вере.

– Без уколов ребенок будет страдать от боли, вам это непонятно?

– Понятно. Но его можно так заколоть болеутоляющими, что он вообще все перестанет чувствовать, и его с несросшимися костями вы отправите куда-то. И именно там он будет мучиться.

Егор Григорьевич внимательно и долго смотрел на пунцовое лицо Веры, на сверкающие голубые глаза с непролитыми слезами и почему-то не знал, что сказать. Такого с ним вообще не бывало. Он делает свое дело, а что потом – не его проблемы. Но опека действительно торопит с выпиской, а выписывать мальчика действительно рано. Количество болеутоляющих увеличили именно в связи с этим давлением. Ну, и с тем, что мест у них не хватает, людей тоже. И эта проблема для них – лишняя. Других выше крыши.

– Интересный у нас расклад получился, – наконец, проговорил он резко. – Вы пришли сюда от своих замочков и сразу оказались единственным гуманным человеком в логове садистов. Вера, я предупреждал. Я что-то могу оттянуть на день-два, на неделю, допустим. Но потом это произойдет. Мальчик не может жить в больнице, потому что вам нравится его кормить.