Большие девочки тоже делают глупости - Людмила Феррис

Вчера я смотрела наши школьные фотографии. Мама ругает меня и грозится их выкинуть, говорит, что я все время ковыряю свои раны. Я знаю, что ничего уже не изменишь, да и невозможно это, но рука не поднимается выкинуть фото. Это как выбросить частичку своего прошлого, частичку себя. Я беру эти фото, прикладываю к губам и вдыхаю свое прошлое, наше прошлое. Помнишь, как мы классом ездили по местам боевой славы, а потом всю ночь простояли в поезде у окна и проговорили? Ты рассказывал мне о нашем будущем, потому что в будущем мы всегда должны были быть вместе.

Я купила нашей дочке на день рождения красивую куклу и сказала, что это подарок от папы. Я расскажу ей про тебя позже, когда она немного подрастет, — скажу, что ты был полярником или альпинистом. Такие легенды придумывают многие одинокие мамы. Я не могу сказать дочери, что ты жив и здоров, живешь с нами в одном городе и у тебя другая семья. Все это твое счастье никак не укладывается в моей глупой голове, ты уж прости меня, Ежик. Я научилась жить без тебя, но это очень больно, словно ходишь голыми ногами по раскаленным углям. Если бы не наша дочка, я бы не смогла жить. Ладно, Ежик, не буду больше жаловаться, думать о прошлом, у меня для этого остается все меньше и меньше времени — я много работаю. Неужели ты счастлив без меня? Как, как это возможно, скажи?!»

Третья записка была надорвана, словно ее хотели уничтожить, а потом передумали, и писал ее другой человек — буквы были неровные, пляшущие, словно их выводил кто-то с плохим зрением. Юля еле разобрала написанное.

«Моя дочь умерла после продолжительной и тяжелой болезни. Я старый человек, и мне осталось немного… У меня на руках ваша дочь… Прошу вас в случае моей смерти позаботиться о ней…» Дальше были, наверное, координаты, номер телефона, но часть информации просто не подлежала восстановлению.

«Ну что, Юлечка, легче тебе стало от внедрения в чужую жизнь?» — спросила она у себя.

Какое отношение имеет к этим письмам, к этой истории Марк Бельстон? Эти письма лежали у него на столе, он читал их чуть ли не за несколько минут до происшествия. Может, они были адресованы ему? Он и есть Ежик — объект неразделенной любви? Женщина, писавшая ему эти письма, умерла, а у него осталась дочь, незаконная дочь олигарха, которую не хочет признавать семья. Следовательно, мотивы нападения нужно искать в запутанных дебрях семейных историй. Но ведь если женщина умерла, кто рассказал отцу о дочери? Нет, какая-то путаница! Не получается, не складывается гладко эта история.

А как же Анна Красновская? Ее ребенок? Что будет делать она? В любой истории самая пострадавшая сторона — это всегда женщина. Вот разве она, Юлька, не пострадавшая сторона в отношениях с американским другом Кевином? Она не думала, что он, пообщавшись с ней в социальных сетях, приедет в Россию. Они полюбили друг друга, строили совместные планы на будущее, но Кевин так до сих пор и не принял решения переехать в Россию окончательно^[2]. Да, у него замечательная и высокооплачиваемая работа, но Юлька не видит себя в Америке и совсем не представляет, чем она там будет заниматься и как жить. А Кевин не настаивает ни на каком варианте, его, похоже, нынешнее положение вещей устраивает. А она страдает, переживает, мучается, ей все время кажется, что он разлюбит ее. Какая любовь на расстоянии? Она здесь, пишет все время для своей газеты, а он в далекой Америке. Юлька устала ловить сочувственные взгляды коллег. Она так пожалела себя, что поневоле начала всхлипывать.

— Юля, ты плачешь? — Таня приподнялась на кровати и с жалостью смотрела на девушку.

— Доброе утро, Танечка! Это у меня так, от компьютера глаза слезятся, я сегодня статью для газеты писала. Подъем, у нас сегодня много дел! Погоди, кому-то мы с утра понадобились. Говорите! — ответила она по сотовому телефону. — Аванесов! Как здорово, что вы позвонили! Мне надо с вами встретиться и многое рассказать. Вот видишь, Танюшка, я тебе говорила, что день у нас нынче сложится. Собирайся!