Поиграй со мной в любовь - Мария Жукова-Гладкова

На следующий день Настеньке сделали операцию, а еще через день сделали мне, причем целых две – на лице и груди одновременно. Когда я отошла от наркоза, подумала, что лучше бы не просыпалась – так болела грудь. Лицо, отдать должное, меньше, но, конечно, тоже болело. Да и зажило лицо быстрее – мне же не ломали никакие кости, ничего не вводили под кожу. Было несколько крошечных шрамиков под волосами, синяки вокруг челюсти и глаз. Конечно, лицо все отекло, смотреть на себя в зеркало было страшно. И еще немело вокруг ушей, но мне сказали, что это быстро пройдет, и на самом деле прошло. То есть дискомфорт на лице прошел через неделю, что меня, признаться, удивило. Или все «перевешивала» грудь?

С грудью было сложнее. Хирург настоял на меньшем размере, чем требовала Нина Петровна, объяснив, что если заказчица хочет скорейшего восстановления, то увеличение должно быть минимальным – не больше, чем на два размера. Да и для меня главным было не увеличение (хотя и оно тоже), а так называемая мастопексия – подтяжка груди.

Наверное, для хирурга было странным то, что заказчицей выступает не та женщина, которую преображают. С другой стороны, он мог давно разучиться удивляться. Мало ли кому и по какой причине в нашей стране требуется изменить лицо… Это делалось, делается и будет делаться.

Нина Петровна со знанием дела обсуждала с хирургом мои основные линии строения лица и линии строения черепа. К счастью, как я уже говорила, не требовалось ничего ломать, чтобы превратить меня в Ларису. Вероятно, эти линии у нас в большей или меньшей степени совпадали.

Особенно сильно грудь болела в первые три дня. Я не могла обходиться без обезболивающего, но я думала о своей маленькой девочке. Ей-то, наверное, как больно! Я-то – взрослый человек, а ребенку каково?

Пришлось принимать антибиотики – чтобы исключить инфекционные осложнения. Я не знала заранее об обязательности курса антибиотиков. Но Нине Петровне не требовалось, чтобы я болела, и ей совсем не хотелось, чтобы мне в срочном порядке извлекли имплантаты. Ведь организм пытается отторгнуть инородное тело. А чтобы избежать дисбактериоза (побочного эффекта приема антибиотиков), пришлось принимать еще и другие препараты. Но расстройства желудка избежать не удалось. Несколько дней держалась температура выше тридцати семи, потом спала. Мне сказали, что это нормально. Беспокоиться нужно, если больше двух недель.

Больше всего я страдала от того, что первую неделю после операции нельзя было даже принимать душ! Ванны (и соответственно купание, но для меня вопрос купания был не актуален) запрещались на месяц. Никакой бани, вообще никакой жары и перегрева. Через неделю в душ разрешили, но с залепленными пластырем швами. Швы сняли на восьмой день, но эти места все равно приходилось и дальше залеплять на время водных процедур. И месяц носить компрессионное белье (его можно снимать, когда идешь в душ, но только в душ).

Я лежала в отдельной палате, но по вполне определенной причине: каждый день со мной приходили заниматься Нина Петровна, Алена и Костик. Зачем им были лишние глаза и уши? Поэтому и оплатили отдельную палату. В ней, в отличие от квартиры, был телевизор. Костик притащил видеомагнитофон со старыми кассетами, которые я смотрела в процессе «обучения». Я увидела живую Ларису, других людей, с которыми мне предстояло встречаться. Больше всего мне было интересно посмотреть на Славу. Да, я уже видела его на фотографиях, но запись движений, разговора – это все равно другое.

С Костиком на первый взгляд у них не было ничего общего. Вероятно, каждый был похож на свою мать, ну или кто-то один – на отца. Выглядел Слава на свои тридцать семь. Значит, Ларисе сейчас должно было быть двадцать восемь. Всего двадцать восемь… Выглядела она ухоженной, довольной жизнью, но какие устраивала скандалы… Я сомневалась, что способна на что-то подобное.

Вместе они смотрелись странно. Слава выглядел гораздо старше Ларисы. Он всегда был усталым, она всегда – цветущей. Он был каким-то блеклым, она – яркой. Его можно было не заметить среди других людей, Ларису не заметить было нельзя. Хотя у Нины Петровны и компании не было съемок Ларисы со Славой последних двух лет – после скандала, устроенного Аленой, приревновавшей мужа, они не общались. Возможно, в последние два года или даже год, когда Лариса плотно сидела на игле, она изменилась. Костя говорил, что она только стала чаще срываться, сделалась на самом деле истеричкой. Слава, по его словам, не менялся до аварии.

В больнице персонал называл меня Ларисой Павловной, Костя, Алена и Нина Петровна тоже обращались этим именем, чтобы привыкала. Только моя мама, когда звонила, называла Лидой. Мама просто физически не успевала заехать ко мне. Настенька шла на поправку, прогнозы были самые благоприятные. Мы с ней тоже каждый день разговаривали по мобильному телефону. По-моему, она с ним управлялась лучше бабушки. Костя купил маме карточку для поездок на транспорте – у нее же не было питерских льгот, пенсию обычной почтой должна была высылать Верка на Главпочтамт. Верке была оставлена доверенность на получение. Ну и я надеялась, что скоро смогу подкидывать им хоть что-то «с барского стола».

При выписке из больницы я не узнала сама себя. Вроде я, а вроде и нет. Лицо изменилось. Грудь… Наверное, девчонки в нашем городе полжизни отдали бы за такую грудь, но на душе было неспокойно. В клинике также поработали над моими руками. Девушка, которая ими занималась, хваталась за голову и повторяла: «Ну что же вы ими делали-то? Ну как же можно так себя запускать?» А что я могла ответить? Мне было велено молчать насчет того, что я делала руками в своей жизни. Их так окончательно и не удалось привести в норму. Но я считала, что мужчина не должен обращать внимание на ухоженность женских рук, хотя кто их знает, этих питерских мужчин. Нина Петровна с Аленой в случае возникновения вопросов советовали сразу же устраивать скандал, только думать перед тем, как что-нибудь орать. Про пересаживание клубники и копание картошки говорить не следовало.

– А в двигателе Лариса могла копаться?