Прокурор Никола - Вячеслав Белоусов

– Папка! Плывите ко мне! – надрывалась Майя, несмотря на протестующие знаки отца, подплывая ближе, шумом и криком отпугивая его последние надежды на рыбацкое счастье.

– И то дело, Петрович, – быстро стянув с себя шляпу, сбросив куртку и сапоги, рванулся к воде Тешиев. – Хватит без толку спины гнуть. Я уже спарился совсем.

– Коля! – замахал ему вслед удилищем с пустым крючком Игорушкин. – Наживи мне червячка. Опять сожрали «пожарники»^[7].

– Банки на них не хватит! – не останавливаясь, отозвался Тешиев. – Червей на завтра поберечь надо.

– Наживи, Коля! И сигай себе с Богом.

– Не могу, Николай Петрович, – Тешиев бултыхнулся в речку, вынырнул и теперь блаженствовал лежа на спине, выпуская изо рта вверх веселые фонтанчики воды, словно кит. – Анна Константиновна вон кушать звать пришла, а мы и не купались.

– Не заслужили мы кормежки, Аннушка, – смущенно улыбнулся муж. – Рыба без уважения пошла. Вчерась еще клевала, а сегодня как отрезало.

– Лето жарит, – подплыл ближе Тешиев. – Борису Васильевичу следовало пораньше приезжать. Весной. Какой теперь клев? В мае бы, вот тогда – да!

– Раньше и вода мокрее была, – съязвил Игорушкин, сматывая с сожалением удочку. – Оправдывайся теперь. Вы что мне с Михаилом обещали?

– Что?

– Забыл?

– Рыбу-то? Вон ее сколько! – Тешиев закатил глаза, вылезая на берег, ступил в траву и запрыгал на одной ноге, склонив голову на бок. – Вода в ухо попала!

– Так тебе и надо, – буркнул Игорушкин, отворачиваясь от него. – Обещалкины!

– Вчерась же уху хлебали! Котел не доели.

– Рыба, она на крючке должна быть, – Игорушкин покачал головой. – Сердце рыбака радовать. Страсть разжигать. А в котле – это уже кулинария.

– Это моя радость, – засмеялась жена. – Ну, хватит, спорщики! Айда к столу!

– А вон и Борис Васильевич! – крикнула Майя, вскидывая руку из воды в сторону камыша.

Действительно, в плотной стене зеленого тростника за ее спиной ясно послышались голоса, всплески воды. Голосов два, один – требовательный, командирский, наставляющий, другой – вежливый, мягкий, вопрошающий.

– Михал Палыч, не иначе, – прислушавшись, хмыкнул Игорушкин. – Загонял он Бориса Васильевича. Ишь, покрикивает!

– Ему наше начальство нипочем, – поддакнул Тешиев. – Попадись маршал, он и тому спуску не даст. Я раз на охоту с ним поехал…

– Не приморил бы он нам его? – забеспокоился Игорушкин. – Городской человек все же! Отдыхать приехал. А мы его в такую рань подняли!

– Ты же сам, папка, только что про страсти мужские рассуждал? – Майя вышла из воды, приняв от матери полотенце. – Не пойму я тебя!

– Страсть, она в меру хороша, – нашелся отец. – А с возрастом забываться негоже.

– Вот те раз! – Тешиев хлопнул себя по мокрой коленке. – Это кто же здесь про возраст вспомнил? Стыдись, Петрович!

Освободившись, наконец, из тростникового плена, на гладь речки выкарабкалась маленькая легкая лодчонка, управляемая Нафединым, восседавшим подобно куперовскому следопыту на корме с веслом. На дне в середине лодки сидел Кравцов, улыбающийся от избытка чувств и не без усилий удерживающий над водой здоровенный кукан с несколькими золотобрюхими сазанами, сверкающими на солнце чешуей. Хвосты рыбин тонули в глубине.

Игорушкин и Тешиев, не скрывая восторга, закричали, замахали руками, приветствуя счастливчиков, Майя запрыгала с полотенцем, щенок залаял, забесновался. Спокойной и невозмутимой осталась одна Анна Константиновна, не понимая их восторга и укоризненно покачивая головой.

– Еле-еле уговорил возвращаться, – кивая на Кравцова, залебезил перед Анной Константиновной Михал Палыч. – Не оттащу его от коряги, и все тут! Там такие сазанищи полощутся!

– Время-то! Время! Михаил Павлович! – стыдила его Игорушкина. – Я же предупреждала! У Бориса Васильевича режим! Я на час вас отпускала. Вчера договорились же!

– А вы попробуйте! – Нафедин валил все беды на Кравцова. – Сладьте с прокурором страны! Небось, послушает?

– Простите покорно, Анна Константиновна, – вылезая из лодки на берег, поклонился хозяйке Кравцов. – Не сдержался. Совсем про все забыл. Такой рыбы я не видел. Простите покорно.

– Ну что с вами поделаешь, – Анна Константиновна, улыбаясь, погрозила пальцем. – Последнее предупреждение. Следующий раз несдобровать.

– Вот и славненько, – Кравцов повернулся к Игорушкину. – Как улов, Николай Петрович?

Тот только разводил руками, а Тешиев забежал наперед, перехватил у Нафедина кукан. Рыба, еще живая, лениво и величаво таращила на людей глаза.

– Я сам таких давно не видел, – радовался, как ребенок, заместитель. – Все на сковородке как-то. В жареном виде.

– А я что вам говорил? – Нафедин приостановился, схватил Тешиева за руку. – Кто сомневался, что рыба в Волге есть?

– А кто сомневался? – Тешиев вперился в Игорушкина.

– Ловить надо уметь, – не унимался Нафедин. – Мы вот с Борисом Васильевичем на завтра решили еще в одно местечко сгонять. Махнете с нами? На двух лодках?

– А чего же…

– Мы разом.

– Так, друзья мои, – прервала всполошившихся рыбачков Анна Константиновна. – Давайте эти разговоры пока прекратим…

– Мама! К нам кто-то приехал! – Майя, схватив Анну Константиновну за руку, повернула ее в сторону ворот, где неистовствовал, заходился в лае пес.

– Это к тебе, конечно, – отмахнулась Анна Константиновна. – Ребята, наверное, из института? Ты же приглашала?

– Нет, – Майя вспомнила обиду, надула губки. – Папка же запретил.

– Кому там быть? – Игорушкин тоже обернулся на лай собаки. – Мы никого не ждем.

За забором никого не видно. Лишь возбужденно прыгающий на калитку пес заходился в громком лае да слышен едва различимый шум работающего автомобильного двигателя.

– На машине кто-то, – Тешиев передал кукан с рыбой Нафедину. – Я схожу посмотрю.

– Я сбегаю, Николай Трофимович, – блеснув глазами, вдруг сорвалась с места Майя, махнув собаке полотенцем. – Бимка! Прекрати дурацкий концерт!

И она, тонкая и легкая, припустилась к калитке.

– Бимка! Фу!

Но пес уже и сам перестал бесноваться, притих и только прыгал вокруг калитки, повизгивая и виляя хвостом, словно уже получил вкусненькое.

– Бимка, ко мне! – подбежала Майя и открыла калитку.

Вытянувшись в струну, поедал ее жгучими глазами высокий черноволосый старший лейтенант милиции, гвардеец с картины, весь в кожаных ремнях, с пистолетом на боку и в облаке пьянящих духов.