Хроника смертельного лета - Юлия Терехова

– Что? – внимательно спросил майор. – Надумал еще что-нибудь?

– Я вот о чем… Убийца весьма демонстративно не стал насиловать жену Булгакова – она для него жертвенный агнец. Но он не пощадил Анну Королеву – а она тоже была женой, ну, практически женой одного из его друзей, которую все любили и уважали. И, тем не менее, жестокость, с которой обошелся с ней убийца, драматизм, с которым он обставил преступление, – говорят о его особом отношении. Стрельникова и Вешнякова замучены холодно, цинично – именно так, как он к ним и относился.

– Ага, а Королева тепло и душевно, – огрызнулся Зубов.

Глинский не обратил внимания на выпад напарника и продолжал облекать в слова то, что не давало покоя самому Зубову – и раздражало, словно заноза, загнанная под ноготь.

– И вот еще: тебя не удивило то, что в спальне вещи раскиданы? Сумка стояла раскрытая.

– Да, я спросил Ланского, не собиралась ли она уезжать куда-нибудь, – пробурчал Зубов. – Он ответил, что через три дня Королева собиралась лететь на концерт в Буэнос-Айрес.

– Ну это понятно, только зачем вещи собирать за три дня? – Глинский потряс головой.

– Ну-у… – протянул Зубов, сделав неопределенный жест.

– Она собиралась уезжать! – воскликнул Виктор. – Только не через три дня. И испанец не просто так сидел у нее под дверью! Вот тебе и преступная связь!

– Королева любовница Кортеса? – подхватил Зубов. – Но этого не может быть!

Глинский с разочарованием взглянул на майора. Тот схватился руками за голову – так, словно она сейчас лопнет от боли. – Этого не может быть, – повторил он.

– Еще как может! Она собиралась уйти к нему, – убежденно продолжал Глинский, – об этом говорят раскиданные вещи. Таксисту приказали подождать, помнишь? Кортес утверждает, что он приехал по приглашению Анны в гости. Ложь чистой воды! Иначе зачем заставлять ждать такси? Он собирался увезти ее оттуда. И потом, в тетради Королевой есть несколько стихотворений, которые могли быть посвящены только Мигелю Кортесу. Прочитать?

– Читай, – кивнул Зубов. Про тетрадь он забыл, поручив заняться этим Виктору. Тот, видимо, времени зря не терял.

– Вот, хотя бы это, послушай!

«Но память обо мне – она жива!

Жива в твоих глазах темнее ночи —

Жива в подтексте беспокойных строчек,

И не нужны, казалось бы, слова…

Слова – как дым – изящны и летучи,

И прочь несутся пухом тополей.

А память обо мне – жива и мучит,

И будет мучить до последних дней».

– Ни слова о том, что он ее любовник, – поморщился Зубов. – Ни слова. Подумаешь – темные глаза! Не доказательство.

– Хорошо, – согласился Глинский. – Тогда как тебе это?

«Ночь. Холодная постель.

Очень скоро рассветает…

И палящей льдинкой тает

Имя на губах – …».

Видишь – здесь нет имени. Она не могла его написать – вдруг Ланской нашел бы эту тетрадь?

– Но факт остается фактом – имени нет!

– А если поставить имя – любое из имен этой компании. Антон? Нет! Андрей? Нет! Олег? Нет? Сергей – тоже не рифмуется. А Мигель – в самый раз.

– Ерунда, – пробормотал Зубов, но прочитал стихотворение заново и мысленно добавил недостающее имя. Виктор торжествующе посмотрел на него.

– И этого тебе мало? Она была его любовницей!

– Похоже на правду, – ошарашенно произнес майор. – Бред полный, но до жути похоже на правду.

– Итак, если мы примем за истину, хотя бы временно, что кто-то подставляет Орлова, то у нас остаются Антон Ланской, Мигель Кортес и Олег Рыков.

– Не можем мы принять это за истину, никак не можем, – Зубов грохнул кулаком об стол. – Когда мы вырвали его из рук Ланского и Кортеса, мы не только его жалкую жизнь спасли. У него нет алиби ни на одно из убийств – стопроцентного алиби, я имею в виду. Везде мы находим его следы, отпечатки пальцев, а то и щедро оставленную ДНК. По совокупности косвенных улик в таком количестве более чем достаточно. Ему спокойно обвинение можно предъявлять. Пожизненное обеспечено, и суд присяжных не спасет.

Виктор задумался. Зубов прав, но слишком уж просто все выглядит, слишком очевидно. – Нет, – произнес он, – Ne quid nimis.

– Че-го? – скривился майор.

– Соблюдай меру, – пояснил Виктор, – А убийца эту меру не смог соблюсти.

– Ну а Булгакова ты исключил полностью? – спросил его Зубов. – Типа, друганы…

– У него стопроцентное алиби на убийство жены, – смутился Виктор, – и я подумал…

– Он подумал! – отмахнулся Зубов. – Ты же не исключаешь Рыкова потому, что у него алиби на убийство Стрельниковой?

– Раньше исключал, – пояснил Глинский, – но потом прикинул, что теоретически он вполне мог вернуться…

– Что?.. – резко повернулся к нему Зубов. – Как ты сказал?

– Я проверил, – признался Виктор. – В прошлое воскресенье не поленился – к шести часам утра приехал к дому Ланского, потом поймал тачку, доехал до дома Рыкова, через двадцать минут тронулся обратно таким же способом. По времени он вполне мог вернуться, изнасиловать и убить Стрельникову. При условии, что он на колесах. По утренней Москве, да в воскресенье, минут пять-семь езды.

– Но зачем?! – в недоумении воскликнул Зубов. – Какой у него может быть мотив для убийства? Он ее знать не знал. Да и как он попал в квартиру? Ведь дверь он захлопнул.

– То, что мы не знаем мотива, вовсе не означает, что такого мотива нет, – ответил Виктор. – Тем более, если он не маньяк, а просто под маньяка косит. А алгоритм действий прост. Пришел, увидел и убил. Или так – ушел, вернулся и убил. А относительно того, что он захлопнул дверь – это он так говорит. Рыков мог знать, где лежат ключи. Это не было тайной за семью печатями. Взял ключи, потом положил их на место.

– Но зачем? Что ему сделали эти несчастные женщины? И потом – снова все упирается в отсутствие надежного средства передвижения. Его машина стояла в сервисе. Это неоспоримый факт. Он забрал ее в тот вечер, когда была убита Ольга Вешнякова. К сожалению, камера слежения на заправке накрылась, но чек оттуда – в деле, и время там – 21.38. Это не дает ему алиби, но исключает его предполагаемую слежку за Орловым.

– А у отца? Он мог бы воспользоваться его машиной. У Рыкова-старшего есть BMW.

– Проверяли, – отмахнулся Зубов, – древняя «бэха» двухтысячного года, тоже была в ремонте. А такси брать – лишний свидетель. Даже частника – все равно докопались бы.

– Сто пудов докопались бы, – согласился Виктор, – ну и каков план? Что делать-то будем?

Катрин приходила в этот сад каждый день. Ее привлекала тишина заросших травой аллей, нарушаемая только щебетом птиц и изредка – детскими голосами. Летний сад Кронштадта мало напоминал петербургского тезку. Вместо псевдогреческих статуй здесь стояли всего два памятника – трагических в своем одиночестве.