Хроника смертельного лета - Юлия Терехова

– Не знаю, – отрывисто ответил Мигель, – он резко двинул домой… Не доложил, зачем.

Булгаков вышел, а спустя пару минут вернулся с лечащим врачом. Тот посмотрел на приборы, приподнял безжизненное веко Анны и жестом отозвал Булгакова в сторону.

– Коллега, я не стал бы рисковать. Она крайне слаба.

– Необходимо спросить, кто на нее напал.

– Сейчас неподходящее время задавать ей вопросы, – задумчиво произнес врач, – Реакция может быть самая неблагоприятная. Я бы поостерегся. Ее нельзя волновать. По-моему, она еще ничего не слышит и не понимает.

Они разговаривали вполголоса, так, что погруженный в мысли Мигель не мог их слышать. Он упал на колени перед больничной койкой и держал Анну за руку, время от времени утыкаясь лицом в ее ладонь и что-то бормоча по-испански. Что – разобрать могла только Жики, сидевшая, сгорбившись, с другой стороны в ногах. Время от времени она успокаивающе гладила его по черным жестким волосам и повторяла:

– Silencio… silencio… Tranquilla[56]…

Стук в дверь в больничной тишине померещился оглушительным грохотом, и Булгаков повернул голову на звук. Выкрашенная тоскливой бело-серой краской, дверь медленно открылась, и на пороге возник человек. Его появление было встречено такой гробовой тишиной, что даже Мигель, казалось, совершенно поглощенный Анной, поднял голову. Он, прищурившись, всматривался в стоящего против света человека. Наконец, поняв, кто вошел, испанец одним прыжком оказался возле него и вцепился ему в горло обеими руками, сжав их сразу так, что тот засипел и стал оседать на пол.

– Ах ты, мать твою! – воскликнул Булгаков, бросаясь вперед. Он попытался разжать пальцы испанца, сведенные судорогой на шее Орлова. – Отпусти, идиот!

Ему на помощь подоспел лечащий врач Анны, и вдвоем они с трудом оторвали обезумевшего Мигеля от его хрипящей жертвы. Орлов упал на пол, отчаянно ловя ртом воздух.

– Отпустите меня! – рычал Мигель, пытаясь вырваться из железных рук хирургов. – Отпусти меня, Булгаков, я прикончу его! Это он ее убил, – и страшная испанская брань полилась из него потоком. Жики что-то произнесла, но никто не обратил на нее внимания.

– Ты, придурок, – прокашлял Орлов, – это не я. Иначе я бы сюда не пришел.

Мигель метнул в его сторону взгляд, полный такой ненависти, что Булгакову стало не по себе.

– Если ты еще позволишь себе что-то подобное, – отчеканил Сергей, – я вышвырну тебя вон не только отсюда, а вообще с территории больницы. Будешь шлагбаум чинить в качестве трудотерапии.

– Убери руки, – Мигель отвел глаза. – Я его не трону. Но пусть убирается.

Орлов с трудом поднялся с пола. Он держался за шею и тяжело, надрывно дышал.

– Вероятно, тебе действительно лучше уйти, – сухо произнес Булгаков. – Зачем ты пришел?

– Она мой друг, – сказал Орлов, – я не мог не прийти.

Булгаков почувствовал, как резко дернулся Мигель, которого он до сих пор не рискнул отпустить.

– Она мой друг, – повторил Орлов, – не смей меня обвинять. Я бы никогда не обидел ее.

– Пришел в себя? – обратился Булгаков к испанцу. – Будешь вести себя тихо?

– Да, – процедил тот, и Булгаков отпустил его. Мигель вернулся к Анне. Жики с осуждением смотрела на него: – Si te oye, la muy duele de tus palabras[57]. Мигель с отчаянием прошептал:

– No me oye.[58]

– Mira, ha abierto sus ojos una vez mas[59]… – прошептала Жики.

– Доктор, посмотрите! – воскликнул Мигель, но в ту же секунду что-то произошло. Звук аппарата, который контролирует сердечный ритм, сначала стал лихорадочно-быстрым, а потом монотонным и на дисплее появилась страшная прямая линия…

– Все – вон из палаты! – взревел врач. – Сюда! Реанимация!..

…За окном внезапно нахмурилось, небо заволокли низкие тучи. Стало темно, словно в сумерки, хотя было еще раннее утро. Прогремел гром – казалось, прямо над крышей больницы. Они стояли в коридоре, с отчаянием взирая на суету вокруг палаты, где билась в агонии Анна. Дверь постоянно открывалась и закрывалась, врачи и сестры бегали туда-сюда, не удостаивая их вниманием и не отвечая на вопросы. Это продолжалось не более пяти минут, но тем, кто в смертельном ужасе застыл в ожидании, казалось, что прошло несколько часов. Из ступора их вывела группа людей, появившаяся в дальнем конце коридора. Зубов, Глинский, Ланской и Рыков стремительно шагали – даже, скорее, бежали к ним.

– Что?! – Ланской, смертельно бледный, обратился к Мигелю, с лица которого исчезли последние краски и оно из смуглого сделалось пепельно-серым. – Что? Почему вы здесь стоите?

– Ей стало хуже, – выдавил Мигель.

– Что значит – хуже? – хрипло спросил Антон.

– Я не знаю! – заорал Мигель, схватившись за виски. – Я не знаю! Где тебя носит, будь ты проклят!

За окном снова громыхнуло, и тяжелые облака прорезала молния, вырывая из рассветных сумерек очертания зданий и купол Странноприимного дома. Казалось, в больничном коридоре совсем не осталось пригодного для дыхания воздуха, и вот-вот все они начнут задыхаться. Время тянулось невозможно, но каждый страшился того мгновения, когда их тягостное ожидание закончится. И оно закончилось. На пороге палаты вырос Булгаков. Его широкие плечи обмякли и опустились, а руки беспомощно висели вдоль могучего тела. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять – все кончено.

– Мы ничего не смогли сделать, – сообщил он, отводя в сторону глаза… Все молчали, не в силах осмыслить услышанное. Булгаков перевел взгляд на оперов и выдавил:

– Я должен вам кое-что сказать. Зайдите в палату.

Мигель рванулся вперед:

– Пусти меня!

– Нет, – Булгаков преградил ему дорогу, – туда никому нельзя.

– Я зайду, – выступил вперед Ланской. – Она моя жена.

– Нет, – отстранил его Булгаков, – только вы.

Он пропустил оперов вперед, зашел за ними и плотно закрыл дверь.

– А-а! – услышали друзья и повернулись к окну. До последней минуты державшая себя в руках, Жики качалась из стороны в сторону и плакала так, словно у нее разрывалось сердце…

Ланской посмотрел на Мигеля:

– Ты слышал? Ее больше нет.

– Слышал, – эхом откликнулся испанец, закрывая лицо руками. Казалось, он плачет, но когда через несколько мгновений Мигель опустил руки, темные глаза его были угрожающе сухи. Кивнув в сторону Орлова, Кортес отрывисто произнес: – Это он.