Я не киллер, я – палач - Кирилл Казанцев

– Как зачем? – удивился Антон. – Там мой телефон. Вдруг я понадоблюсь раньше, или ты захочешь отменить вызов? Позвонишь.

– А-а… Понятно. Спасибо.

Стелла положила визитку в сумку и махнула своему новому знакомому рукой:

– Давай! До завтра…

– Пока!

Она шла к дому и прикидывала, как завтра сядет в такси к Антону и будет следовать за машиной Соснянского. Она узнает, где живет этот урод и… А что «и»? Что будет потом?

Стелла зашла в комнату и бросила сумку на диван. Потом сходила, помыла руки и снова зашла в комнату. Переодевшись в халат, достала из холодильника масло и хлеб из хлебницы. Потом пошла на кухню поставить чайник на газ. На кухне сидел небритый мужик лет сорока – сорока пяти. Он был в майке, каких-то допотопных шароварах и шлепанцах на босу ногу. Мужчина курил, выпуская дым в открытое окно, и ждал, пока в его сковороде пожарится яичница с колбасой. Стелла поздоровалась с ним.

– А ты, вообще, кто такая? – поинтересовался небритый и посмотрел на Стеллу с подозрением.

– Я живу в комнате Валентина Павловича, он мне разрешил, – тут же выдала девушка, как учил дядя.

– Он ей разрешил! А соседей что, не надо спрашивать? Ты меня спроси, хочу я, чтобы ты тут жила, или не хочу!

Такого Стелла просто не ожидала и потому растерялась.

– Я не знала, что и соседей надо спрашивать.

– А как же! Мы тут тебе что, вместо мебели?

Только тут девушка почувствовала, что мужчина немного пьян и потому несет околесицу.

– Мы тут, между прочим, бдим! Да, бдим, потому как всякие-разные элементы нашего общества, так сказать, несознательные граждане, норовят заниматься такой деятельностью, которая подпадает под статью уголовного кодекса…

Он остановился, чтобы перевести дух и затянуться.

– Хорошо, бдите, я вам мешать не буду.

Стелла быстро повернулась и ушла в свою комнату. В конце концов, дождаться, когда закипит чайник, можно и здесь.

Когда чай был заварен и девушка принялась за бутерброд, ей вдруг вспомнилось, как сразу, как только участковый объявил им с матерью, что дело по убийству Беллы прекращено, ей приснился сон. До того она много дней не видела снов вообще.

А в ту ночь Стелла увидела во сне сестру. Она была почему-то маленькой, ей было не больше восьми лет. Она играла в куклы, заботливо укладывая их спать, и тихо пела колыбельную. Стелла вроде бы страшно удивилась: как же так? Ведь девочка умерла, ее похоронили! Как она может играть тут в куклы? Она спросила Беллу, как так получилось, что она, мертвая, вернулась к ним, да еще стала такой маленькой.

– Я не умерла, – ответила сестренка, – просто я теперь живу по-другому.

– Как по-другому? – опешила Стелла.

– А так: я могу быть там, где захочу, сразу, как только захочу. Я теперь все на свете знаю, я ничего не боюсь. Мне не бывает больно или холодно…

Стелла смотрела на сестренку и не верила своим ушам. А потом Белла сказала тихо, глядя Стелле прямо в глаза:

– Отомсти за меня, сестрица, ладно? Отомсти, заклинаю тебя! Мне было так больно! Они должны быть там же, где и я. Я их жду здесь… Очень жду…

Стелла испугалась и проснулась. Сначала ей было жутко, потому что такой сон она видела впервые, но потом она немного успокоилась. Девушка сидела на кровати и вспоминала Беллу – какой она была романтической натурой.

Белла даже Александра Блока читала. И даже кое-что знала наизусть. Помнится, однажды у них со Стеллой зашел разговор о снах – верить в них или нет, и девчонка тут же выдала:

Сны раздумий небывалых

Стерегут мой день.

Вот видений запоздалых

Пламенная тень.

Мать тогда услышала это и тоже начала рассказывать свой сон. Она, как любая крестьянка, свято верила в них. Бывало, соберутся все три женщины утром за чаем, а она и скажет:

– Я сегодня во сне свою мамашу-покойницу видела. Должно, к перемене погоды…

А, увидев во сне себя нарядную, в новом платье, всегда говорила:

– Все, теперь заболею. Нарядным кого во сне видеть – это к болезни…

И, поев на ночь жирной свининки, вставала утром с болью в правом боку и тянулась к аптечке за баралгином:

– Ну, что я говорила?! Вот, печень-зараза теперь тянет…

В сны Стелла не верила. Они у нее почему-то никогда не сбывались. И тогда, увидев сестру во сне ясно, как наяву, она не сказала себе, что это к дождю. Нет, это не к дождю, это к кое-чему посерьезнее. В тот день она встала, как зомби, умылась, оделась и пришла в кафе к матери. Они сели завтракать. Стелла еле-еле влила в себя стакан чая, больше ни к чему не притронулась. Одна мысль крутилась в ее голове и жгла, как огнем: Белла просит отомстить за нее. Отомстить…

Стелла до этого мстила много раз: мальчишкам в школе за то, что дергали за косы или толкали ее, а еще Белле за то, что она один раз взяла ее тушь для ресниц: просто съела в отместку порцию пирога Беллы, который мать испекла в день рождения старшей дочери, и еще съела все шоколадные конфеты. Белла тогда проревела от обиды весь день, а Стелла ходила и радовалась: так тебе! Не трогай чужого! Поделом…

Но теперь ей предстояло отомстить по-настоящему. Эти большие во всех смыслах дяденьки не толкали девчонок и не брали чужую безделушку. Они убили девочку, почти ребенка, которая годилась им в дочери, убили жестоко, сначала поиздевавшись и помучив жертву. И здесь уже ничего невозможно было исправить. У Стеллы сжимались кулаки, когда она представляла, как нежную и мечтательную Беллу, которая была еще девственницей, насиловали, притом такими способами, на которые соглашается не каждая проститутка. И еще ее били, били по лицу, держали за руки, а она, очевидно, пыталась вырваться, потому что и на руках ее были синяки. Синей была и вся шея, и грудь…

«Убью! Сволочи! Мрази!..» – в который раз думала Стелла, забыв про остывающий чай.