Ничейная земля - Илья Бушмин

— Значит, небу так надо, дружище.

СМИ каким-то образом прознали про самоубийство Фокина. Уже днем весь российский сегмент интернета взорвался новостными заголовками вроде «Душитель из Ямы повесился в камере» или «Последнее убийство маньяка: 37-й жертвой стал он сам». Телефоны пресс-служб Следственного комитета и МВД — от городского УВД до центрального аппарата — разрывали репортеры с просьбами, даже требованиями, предоставить информацию.

Ближе к вечеру СК РФ разродился скупым пресс-релизом. Но в вечерних новостях на всех центральных каналах страны появился сюжет с выступлением перед журналистами следователя, ставшего знаменитым благодаря делу душителя из Ямы — руководителя отдела СК по городу Ефима Гапонова.

— …В отношении Фокина была избрана мера пресечения в виде ареста и заключения под стражу в одиночной камере СИЗО № 1. После задержания лично я, поскольку я возглавлял и возглавляю следствие, вел его допросы. И я сейчас могу вам сообщить, что на допросах подозреваемый вел себя в крайней степени неадекватно. Он переходил от роли бога, которому дано решать, кому жить, а кому умереть, к роли маленького испуганного мальчика, который плачет и, простите, писается в штаны. Поэтому мною было назначено проведение психиатрической экспертизы с целью установить степень вменяемости подозреваемого. На следующие сутки он покончил с собой. Фокин повесился в одиночной камере, предварительно выколов себе глаза столовым прибором, похищенным им во время приема пищи. Этот факт не был замечен ответственным сотрудником следственного изолятора, в отношении которого в настоящее время проводится служебное расследование. Что касается расследования 36 убийств, вменявшихся Фокину, то следствие продолжается. Однако дело можно считать раскрытым…

— …Небу так надо? — с грустной иронией повторил Марфин.

Во вращающемся кресле он повернулся к окну. Высокое, с овальным сводом — по моде тех далеких времен, когда было отстроено здание нынешней администрации города — оно выходило на ночную улицу. Вдоль горизонта неровными заплатками тянулись крыши домов. Исторический центр города мирно спал, набираясь сил перед новым трудовым днем.

— Небо дало мне больше, чем всем остальным в этом городе, — сказал Марфин. — И отняло у меня больше, чем у очень многих в этом городе… Не знаю, какие у неба планы и какой сценарий, но знаешь что, Андрей? Если существует реинкарнация, переселение душ, и если мы после смерти вновь возвращаемся сюда, в этот мир, чтобы снова взрослеть, совершать ошибки, жить, заводить семью — а потом терять близких и постепенно рассыпаться в прах — снова и снова, воплощение за воплощением… То я не в состоянии придумать ничего более жестокого, чем этот мир. И это небо. С меня хватит боли. После смерти я хочу просто раствориться. Исчезнуть навсегда… Андрей, у тебя есть дети. И ты отлично знаешь, что для родителя важны только они. Дети — центр вселенной, дети — основа мироздания. Только они и имеют значение. Так было всегда. Так будет всегда. Это прошито в наших генах, потому что продолжение рода — самое важное для человечества. Но когда твой род не может продолжиться, потому что детей у тебя отнимают… Что может быть страшнее?

За два часа до встречи в кабинете Марфина на третьем этаже городской администрации Константинов провел еще одну, гораздо более короткую, встречу. Его матовый автомобиль представительского класса подъехал к извилистой дорожке, ведущей к набережной. Набережная единственной реки, лениво протекающей вдоль южных границ города, была пустынна — всему виной проклятый, ливший второй месяц подряд, дождь. В тени деревьев Константинова ждал встревоженный человек, спрятавшийся под черным, блестящим от шлепавших по нему капель, зонтом.

— Сработано чисто?

— Само собой, Андрей Витальевич.

Константинов извлек из внутреннего кармана пухлый конверт, набитый крупными купюрами, и вручил человеку. Тот сразу же спрятал деньги в одном из многочисленных карманов форменного камуфляжного бушлата.

— Теперь мы в расчете, — кивнул Константинов. — Я больше тебя не побеспокою. Удачи на службе.

Он уже хотел поднять глухо тонированное окно, но вспомнил еще что-то.

— Да, про деньги. Даже не вздумай положить их в банк или сразу тратить. Потерпи четыре месяца. Уйдешь на пенсию — и тогда трать спокойно. Ты же на море хотел переехать? Купи там скромный домик на пляже и наслаждайся жизнью. На домик, кстати, как раз хватит.

А потом лимузин укатил, шелестя по мокрому асфальту, и исчез за поворотом.

Майоров похлопал по карману, приятно оттягивавшему форменный бушлат, и быстро зашагал к своему авто.

И вот сейчас Константинов тянул дорогой коньяк и смотрел на друга детства, видя, что потеря близких делает с людьми.

Марфин подлил ему еще и раскурил потухшую сигару.

— Знаешь, Андрей… У боли много отличий. Обида. Легкое недомогание. Желание спрятаться, чтобы зализать раны… Но есть такая боль, избавиться от которой невозможно, как ни старайся. Можно напиться, можно наглотаться таблеток — бесполезно все. Она сильнее тебя. Она больше тебя. И тогда все остальное уходит на второй план. Мир словно исчезает. Ты можешь стоять в толпе людей и говорить с ними, но тебя нет среди них. Ты там, внутри, где есть только ты — и твоя боль. Постепенно мы сами становимся этой болью. Или, может быть, это она становится нами… А потом у тебя появляется шанс отомстить. Ты получаешь надежду вырваться из ада. Но знаешь, что я тебе скажу? Это обман.

Константинов пристально смотрел на Марфина.

— Жалеешь?

— Нет, — без запинки ответил глава города. — Он должен был умереть. Умереть точно так же, как моя Наташа. И спасибо тебе еще раз за то, что предложил помощь… Нет, Андрей, я говорил о другом. У меня была надежда, что станет легче. Теперь я понял, что ошибался. Месть не приносит облегчения, она не забирает боль. Месть лишь позволяет тебе исполнить свой последний долг до конца. Тебе остаются только боль и тикающий где-то счетчик, который однажды принесет облегчение и заберет все.