Ничейная земля - Илья Бушмин

— Б… дь, — сплевывая, прохрипел он. И, пошатываясь, вдоль стены побрел к фасадной стороне дома.

Как пьяный, Поляков остановился на углу. Глаза выхватывали дикие картины, которые Поляков не мог представить даже в самом жутком бреду. Коротов с разнесенной ружьем головой. Халилов, которого от мощного заряда дроби, выпущенного в упор, не спас тонкий кевлар — бронежилет просто разорвало. Здоровяк с отстрелянной рукой потерял сознание или помер от болевого шока. Он застыл, свернувшись в позе зародыша около в метре от красных ошметков собственной руки. Все было кончено.

— Б… дь… — выдохнул Поляков. Его голос дрожал, отказываясь подчиняться, как ноги паралитика. Что-то животное внутри продолжало биться в агонии, не веря, что опасность миновала. Полякова снова скрутило, и сжавшийся в комок желудок все-таки исторгнул из себя какие-то ошметки. Поляков сплюнул в грязь.

Грохнула калитка. Во двор ворвались черные тени с автоматами наизготовку. Закрепленные под стволами яркие фонарики слепили. Поляков, не разгибаясь, поднял руку с пистолетом вверх, давая понять, что свой. Хотя сейчас — после всего, что произошло вокруг — ему было наплевать, пристрелят его собственные коллеги или нет.

Его снова скрутило.

Бойцы бросились в дом, лучи света зашарили за окнами. Другие спецназовцы метнулись за дом. Один из автоматчиков склонился над Поляковым и тронул его за плечо, что-то говоря. Поляков вздрогнул и отшатнулся.

— Что?

— Я говорю, не ранен?

— Живой…

Спецназовец собрался оставить его, когда Поляков вспомнил, с чего все началось. Холодея от страшных предчувствий, Поляков схватил бойца за руку.

— На улице — что там? — стараясь перекричать дождь, захрипел он. — Были выстрелы…! Все началось со стрельбы на улице…! Кто стрелял?

Спецназовец покачал головой, показывая, что все плохо.

— Тебе лучше самому посмотреть.

«Катя. Нет. Только не это. Лучше бы пристрелили меня», — проносились лихорадочные мысли в голове Полякова. Он бросился — насколько позволяли непослушные, негнущиеся ноги — к калитке и выбежал за ворота.

Автомобиль с полным приводом стоял, как и раньше — пять минут назад, показавшихся Полякову нескончаемым безумным адом — через дорогу. Водительская дверца была распахнута. Парнишка, пришедший в Промышленный ОВД всего лишь полтора года назад младший опер по имени Артем, был мертв. Его ноги оставались в салоне, а тело вывалилось наружу, упираясь неестественно вывернутой головой в месиво из грязи. В руке Артем сжимал пистолет.

Катя стояла перед автомобилем. На ней не было капюшона, и волосы облепили ее лицо, как водоросли. Сквозь пряди волос были видны ее дикие глаза и перекошенный рот. Рядом с Катей стоял один из бойцов спецназа и что-то ей говорил, но Катя его словно не замечала. Она озиралась по сторонам так, словно впервые оказалась на этой планете, и рыдала навзрыд.

Живая. Поляков сам готов был рыдать, увидев, что самая страшная его догадка не подтвердилась. Живая.

Он побежал к Кате.

— Катя? Что случилось? Господи! Что случилось?

— Сергей? — с отчаянием и надеждой, увидев его лицо, вскрикнула Катя. Она бросилась к Полякову и обняла, пытаясь словно вжаться в него своим бьющимся в ознобе и истерике телом. — Ты здесь! Как хорошо…!

Поляков взял ее за плечи и отстранил, заглядывая ей в глаза и пытаясь понять хоть что-то.

— Катя, что случилось? Кто стрелял? Что здесь было вообще?

— Я не знаю! — прокричала Катя, сотрясаясь от рыданий. — Я не помню! Я даже не знаю, как я здесь оказалась!