Ничейная земля - Илья Бушмин

— Так кто должен контролировать? — резко парировал папа. — Вы милиция, вы власть! Давайте, контролируйте!

— Понимаете, не все так просто. Исторически сложилось… — несмотря на то, что девушки затаили дыхание, ловя каждый звук, они не расслышали дальнейшие слова милиционера. Но поняли, что он сказал потом: — Мы надеемся на население. В таких делах работа с населением самое главное.

Милиционер был совсем молоденьким, не больше 25 лет, участковым уполномоченным из Промышленного ОВД. Худощавый, с выпирающим кадыком и чуть растерянным от взвалившихся на него задач и забот взглядом. В руках кожаная папка, которую он нервно мял пальцами.

— А он симпатичный, — шепнула Валя.

— Тшш!

— Я серьезно.

— Тебе-то что, — проворчала Катя. — У тебя же твой Сергей есть.

Что-то в голосе Кати заставило сестру хитро на нее покоситься:

— А ты что, ревнуешь, что ли?

— Да ну тебя! — вспыхнула Катя. — Чиканутая!

Валя хохотнула.

Но Катю было не провести: она видела, что сестра совсем не веселилась, а просто держала марку. Поддерживала образ вечно позитивной и живой хохотушки и не сдавалась перед страшными переменами, свалившимися на поселок и ставшими главной новостью последних недель.

Папа говорил с милиционером еще минут пять, после чего они распрощались. Участковый двинулся дальше по улице, а папа шагнул во двор. Стукнула, закрываясь, калитка, и сестры побежали в летнюю кухню. Войдя в дом, папа с тяжелым вздохом опустился на свое любимое место за столом и потянулся за табаком и квадратиками, вырезанными из газеты, из которых в последнее время он сооружал свои папиросы — специальная папиросная бумага почему-то вдруг перестала продаваться и исчезла из ближайших к Яме магазинов. В связи с этим родители упоминали какое-то странное, незнакомое Кате слово «дефицит».

— Чаю будешь? — спросила мама. Глава семейства отказался, закручивая папиросу. — Ну, что он сказал?

— Да ничего. Проверяют они, видишь ли. Всех, кто был судим. Говорит, в последнее время к нам стали перебираться уголовники и всякий сброд из города… — он помолчал, раскуривая папиросу, и мрачно добавил: — Сказал, за последнюю неделю еще две девчонки пропали.

Катя и Валя ахнули почти одновременно.

— Кто? Как их зовут? Откуда они?

— Да не знаю я, угомонитесь! — отмахнулся папа. — Чего раскудахтались, как курицы? Сказал, на востоке где-то. Ближе к складам мебельной фабрики.

Это был противоположный конец Ямы, и Катя никого там не знала. Валя наверняка была знакома с некоторыми, но и она ничего не слышала о пропавших.

— Слухи ходят, что вроде одну из них с каким-то парнем видели, — добавил папа. — Но как он выглядел, черт его знает. Ночью дело было, а у нас же тут темно, как в заднице. Потому что — ну а зачем в Яме фонари на улицах? Мы лучше в центре поставим. А им в Яме и так сойдет. Власть, е-мое…

Раздался тихий, далекий звук, но все в семье Мазуровых давно знали его значение. Стук в крайнее окно на фасаде их дома. Кто-то пришел. Валя тут же вскочила:

— Поляков пришел! Ну все, я ушла!

— Стой, — процедил папа. Валя замерла. — Чтоб в десять была дома.

— Во сколько?! Пап, я…!

— Я сказал, в десять чтобы была дома! — повысил голос папа. — От Сергея ни на шаг. Чтобы он довел тебя до дверей. Придешь одна — из дому вообще больше не выйдешь. Поняла?

Он говорил так, что спорить было нельзя. Валя кротко согласилась и чуть ли не на цыпочках выскользнула из комнаты. Застучали каблучки ее туфель, стукнула дверь. Сестра ушла.

Папа не сказал больше ни слова, он лишь дымил папиросой и хмуро смотрел в пустоту. Мать помешивала половником бульон на газовой плите с таким же отсутствующим видом. Словно две призрачные тени. Кате стало не по себе, и она отправилась в их с Валей комнату, чтобы почитать. Они обитали в узкой и относительно длинной — так, чтобы могли уместиться две стоявшие изголовьями друг к другу односпальные кровати — комнатушке сразу за зимней кухней. Стена, отделявшая комнату сестер от кухни, была не просто стеной, это была задняя часть печки. Зимой, когда родители растапливали печь, камень прогревался так, что закуток превращался в самое теплое место в доме.

Читать не хотелось. Это был любовный роман, начатый Катей еще до экзаменов. Но сейчас интриги в книге казались плоскими и неинтересными. Творящееся за окном занимало Катю куда больше любовных терзаний главной героини.

А еще она все чаще и чаще думала о своей будущей жизни. В тот день, когда они по пути в город увидели жуткую картину повешенной на дереве Риты — при воспоминании об этом Катю передернуло — они побывали в профессиональном училище. «Каблуха», как их называют в народе. Подали документы. А Катя узнала, что из себя представляет специальность, которой она посветит следующие три года своей жизни. Оказалось, это не имело никакого отношения к домохозяйству, как почему-то думала Катя. Ближайшие годы ей предстояло учиться ухаживать за сельскохозяйственными животными и растениями и учиться производству, хранению и переработке продукции животноводства и растениеводства. Ах, да, а еще постигать кулинарное мастерство. По окончании обучения Катя получит специальность плодоовощевода, повара или оператора машинного доения.

При одной мысли о том, что это — верх ее карьеры, ее жизни, на которую еще не так давно она возлагала столько надежд, Кате становилось невыносимо.

Но других вариантов просто не было.

И Катя, невесело размышляя о своем туманном и явно невеселом будущем, все чаще ловила себя пусть и на робкой, не сформировавшейся окончательно, но уже твердо проклевывающейся первым весенним подснежником мысли. Все, что творилось здесь в последнее время, лишь отрезвляло Катю и укрепляло эту мысль. Нужно уезжать из Ямы. Убраться куда-нибудь, где есть машины, автобусы, телефоны, асфальт и уличные фонари. Найти там работу — хоть тем же поваром для начала — и просто жить, как все те люди, которых она видела в редкие вылазки в город.

А любовь… Может, когда-нибудь и приложится.

Отложив книгу, Катя побрела на огород.

— Я грядки полью.

— К табаку моему не лезь! — как всегда, бросил папа.

Катя и не собиралась. Она просто хотела побыть наедине со своими мыслями.

Но ничего не вышло. Едва выбравшись из двери во двор, Катя услышала стук распахнувшейся калитки и увидела Валю. Бледную, с огромными, налитыми страхом глазами.

— Ты чего? — опешила Катя.

— Пархомовы! — выпалила сестра. — У них там милиция и «скорая»!

Катя бросилась за сестрой, которая уже выскользнула из калитки на улицу. Где-то позади хлопнула дверь дома, это кто-то из родителей выбежал за ними следом, привлеченный шумом.

Пархомовы жили в 10–12 домах от Мазуровых. Катя никогда не считала, сколько именно домов отделяли их от ее одноклассницы, погибшей такой страшной смертью. Зачем считать, если каждый сантиметр этой улицы ты знаешь наизусть? И сейчас Катя бежала за Валей по пыльной дороге, спеша к дому Пархомовых. Она видела белый фургончик «скорой помощи» и желтый милицейский «УАЗ». На улице перед домом уже собралась толпа. Люди шептались, галдели, охали и бубнили что-то, и все это сливалось в единый бессвязный гам толпы.