Мемуары младенца - Олег Батлук

Короче, с мужчинами все понятно. Но я не думал, что рукопожатие может иметь какое-то значение и для женщины.

В конце восьмидесятых моя дворовая компания разрослась до маленького Версаля. В наш двор стекался пролетарский бомонд со всего микрорайона. Молодежи собиралось так много, что не все в тусовке были лично знакомы между собой.

Что же их привлекало? Шарады, кроссворды, чтение вслух журнала «Юный натуралист», танец «Барыня», гимнастика, а также обсуждение передовиц.

Плюс много портвейна. ОЧЕНЬ много портвейна, под который, как известно, весело заниматься чем угодно, даже вышеперечисленным.

В нашем рабоче-крестьянском Версале были настоящие король и королева, две штуки – Роберт и Катя. Роберт – высокий красавец, утонченный аристократ, с папой в МИДе, спустившийся к нам с олимпа «сталинки» на бульваре, вечно джинсовый, ожваченный и осигареченный, ковбой Мальборо во плоти. Катя – ослепительница, умопомрачительница и наповалубивайка. Выстрел, моргнула – перезарядила, выстрел: два трупа.

Как и любые двое, предназначенные небесами друг другу, они были незнакомы. Роберт и Катя приходили во двор не так часто и ни разу не встретились.

У нас, старых придворных, появилась идея фикс их познакомить. В инициативную группу по имитации божественного провидения вошли как мальчики, так и девочки. Мы переступили через свою мелочную зависть в благородном порыве восстановить высшую справедливость.

Нелегкое это дело – плести макраме судьбы, прямо-таки тяжкий труд. Непослушные нитки Роберта и Кати все время выскальзывали из наших пальцев, и мы никак не могли пересечь этих мотыльков в одной крохотной точке пространства. Наш мир не создан для встреч – достаточно посчитать количество перекрестков.

Но однажды нам удалось. Подталкиваемые, почти буквально, навстречу друг другу неуклюжими амурами, Роберт и Катя столкнулись лицом к лицу прямо на середине двора, у песочницы. Воздух зазвенел. Даже солнце на секундочку задержалось, чтобы взглянуть на этих двоих из-за крыш.

Мы все, и причастные и деепричастные, вплоть до самых случайных суффиксов, столпились вокруг.

Катя протянула Роберту руку. Он пожал ее.

В красавице Кате, по Чехову, было прекрасно все, поэтому, как девушка вежливая, она решила точно так же протянуть руку для приветствия и остальным юношам, громоздившимся за спиной Роберта. А те и не чаяли такой удачи – познакомиться с самой Катей. Во дворе ее видели все, но никто из ребят не решался подойти. (А вы бы решились, если бы прямо перед вами на берег вышла Афродита? Вот вы лежите с «Балтикой» на бабушкином полотенце в семейниках, и тут она, такая же пенная. Да? Действительно, решились бы? «ЗдорОво, Афродита, как сегодня водичка, пивка дернешь?» – так, что ли?) Индекс цитирования этой девочки в юношеских снах зашкаливал. Через секунду к телу Кати при жизни выстроилась не слабая такая очередь: парни демонстративно вытирали ладони о штаны и друг о друга, предполагая, что этот внезапный приступ чистоплотности впечатлит девушку. А один соискатель даже обтер руку о дерево, соскоблив со ствола вековую кору.

Роберт с Катей проворковали весь вечер. А через месяц мы узнали, что Катя встречается с Юлькой.

Тем самым моим школьным другом Юлькой, у которого рука – как клешня краба-мутанта. Катя познакомилась с ним одновременно с Робертом, в тот же вечер. Юлька стоял в конце очереди для рукопожатий, бордовый от смущения. Пожав ему руку, Катя еще долго отчищала свою принцессную ладонь от вековой коры.

Когда их роман раскрыли, я стал видеться с Катей чаще: Юлька приходил с ней ко мне в гости.

И однажды, когда мы с ней случайно остались в комнате наедине, я наконец решился узнать у нее про главное, мучившее меня все последнее время.

«А почему Юлька? Почему не Роберт?» – спросил я Катю прямо.

«Ты когда-нибудь здоровался с Юлькой? – спросила она меня вместо ответа, – ну, вот так, по-мужски, за руку?»

«Конечно, сто раз», – ответил я.

«А с Робертом?»

«Да».

«Тогда ты знаешь ответ», – подытожила Катя.

И я сразу все понял.

Мой Юлька, неуклюжий костоправ, здоровался так, что пальцы на ногах сворачивались в трубочку, не говоря уже о пальцах на руках.

А вот Роберт…

Роберт протягивал тебе не ладонь, а ладошку. Вяло, не настойчиво, полуобморочно. Как будто протягивал ее не тебе, а маникюрше.

Пожимая его руку, я каждый раз не мог отделаться от ощущения, что держу в пальцах тоненький ломтик докторской колбасы.