Кто я такой, чтоб не пить. Собрание произведений. Двадцать первый век - Михаил Жванецкий

Ну разъехался народ.

Английский оставшиеся как-то выучили по этикеткам.

Я же тоже не могу о здоровье передавать через Одессу из Германии.

Через мужчину не все передашь. Он искажает все равно…

Так что… Какой выход? Ну какой?..

Это уже сейчас, когда восстановился голос, я вдруг подумал, что можно было кому-то переслать по почте номер такой печатными цифрами. Слова по-английски русскими такими большими буквами, зуммер описать словами на бумаге.

Я, к сожалению, пытался устно объяснить, что не подряд, а через этот зуммер.

Вот там у нас первая стычка и произошла… Причем она даже не поняла, что я обиделся. Попытался объяснить, за что я обиделся, а потом продолжал номер диктовать…

Вот лучше было бы ей все это написать, послать кому-то факсом, чтоб ей занесли. Об этом я подумал дней через пять. У меня голос до сих пор не восстановился.

И кстати, только что… Ну только что… Я вспомнил… Она же не открывает посторонним, потому что не слышит дверной звонок.

Это я должен был из Одессы ей звонить, чтобы она открыла дверь, и объяснить, кто придет, что принесет и как этим пользоваться…

Друзей таких близких и терпеливых у меня не осталось, а нагружать посторонних… Нет… Есть какие-то рамки… Даже если он мне чем-то обязан. Нет… Значит, я все делал правильно.

Там телефон 8–10–49–208–309–46210, добавочный 111.

Вот этот добавочный, конечно…

Он меня, собственно, и вырубил.

Самого меня.

Аккумулятор в трубке садился дважды.

Ей хорошо, она на проводе.

А у меня радиотелефон.

Я бы на проводе не потянул.

Меня уже на шестой цифре мотало по квартире, било об стекло.

Я потом уже, когда очнулся, смотрю – холодильник открыт… Кофе с окурками… А я не курю… Я его в пепельнице заварил… Что-то ел вроде, уже не помню… Газ включен… Вот ужас… Ну, правда, не полностью… Кот несчастный… И, конечно, вырваны розетки… И телефон, и электричество…

Она же за границу никогда не звонила.

Она и в другой город не звонила.

Экономия всё, и аппарат у них старый, как ридикюль.

И район стал уже центральным…

Ну они там живут уже сто лет.

У них еще диском набирают.

Она говорит, что в кнопочном ничего не слышит. Да…

А в этом слышит, видимо…

Да…

Где-то на восьмой цифре у нас погас свет.

В Одессе вырубают веерно.

Так что я перезванивал через час.

На пятнадцатой опять погас свет.

У нас два раза в сутки веерно…

Сейчас прохожу по улице – все здороваются.

Немецкий номер мне кричат.

Слышно было по всей Каманина.

Аж в первых домах.

Дети смешнючие, особенно этот «плииз», потом «ван-ван-ван».

И когда я выкрикивал «ноль двести восемь»…

– Не ноль двести и восемь, – кричал я, – а просто ноль двести восемь. (Это дети мне рассказали.) Ноль два ноль восемь, – кричал я.

– Нет, не ноль два нуля восемь. А раньше ноль, потом два, потом ноль и только потом восемь.

– Почему потом? – кричал я. – Не потом набирать, набирать надо сразу. Не надо раньше. Нет, ноль два ноль восемь. Это не три нуля… Это ноль, потом ноль, потом восемь.

И тут я вспомнил, что первый ноль набирается только внутри Германии.

Снаружи его нет.

Вот тогда я, наверное, и заварил кофе в пепельнице…

Да…

Пить я начал на шестой цифре. Как все, по чуть-чуть.

А вдрабадан ушел, когда просил ее повторить, что она записала…

Нет… Я и сейчас… Уже столько дней прошло… Даже не знаю, что это было… Какая-то глубокая депрессия…

Я сейчас не могу не выпить.

Как вспомню ее вариант…

Восемь – один – десять – ноль – два нуля – двести.

Потом восемь – три нуля – девять – сорок шесть. Потом двести.

Потом зуммер…

Она думала, что «зуммер» – это фамилия, его надо пригласить. Потом сказать «плииз» зуммеру и в конце «ван-ван-ван».

Да… Это «ван-ван-ван»…

Самое главное, что она куда-то звонила.

С кем-то говорила.

Спросила, как там себя чувствуют.

Там сказали: «Хорошо».

Спросила, когда приедут, там сказали: «Скоро». С кем она говорила, не знаю.

Они сейчас обе в Москве, благодарят меня.

О немецкой больнице рассказывают с восторгом.

Но эмигрировать больше не хотят.