Алое на черном - Татьяна Корсакова

Роды начались задолго до срока. Целый день я слушал доносящиеся из Зоиной спальни стоны, заглядывал в глаза то мрачному Зосиму Павловичу, то встревоженной кормилице. Доктору отвечать на мои вопросы было некогда, при Зое он находился почти неотлучно, но по лицу его я видел – с каждым часом надежды все меньше.

– Андрюшенька! – Кормилица повисла на моей руке, зашептала торопливо и жарко: – Лешака нужно звать! Если он не поможет, никто боле не поможет. Я знаю. Сколько уже повидала на своем веку…

Лешак пришел сам, и звать не пришлось. Словно почувствовал что-то. А может, и почувствовал. Вошел по-хозяйски, кивнул отцу, обнял меня, попросил у кормилицы горячей воды вымыть руки и, не говоря больше ни слова, скрылся за дверями Зоиной спальни.

В ту ночь время остановилось, и жизнь моя остановилась вместе с ним. Из Зоиной комнаты больше не доносилось ни звука, и это тягостное безмолвие казалось мне недобрым знаком. Когда пропели первые петухи, я совершенно обессилел от волнения. Может, оттого и не сразу понял, что это за новый звук разбудил тревожную тишину дома.

– Все, – выдохнул отец и перекрестился. – Все, Андрей.

Детский плач становился все громче, все настойчивее. Колени мои подкосились.

Первым в гостиную вышел Зосим Павлович, на лице его было облегчение вкупе с непомерным удивлением.

– Что?! – Я бросился ему навстречу.

– Невероятно! – Руки доктора дрожали. – Этот человек, ваш знахарь, сотворил почти невозможное. Я думал, ребенок не выживет. Он родился мертвым… Но, видимо, не все тайны бытия нам ведомы… – Он не договорил, посторонился, пропуская вперед Лешака.

Никогда раньше я не видел, как Лешак улыбается, не знал, какой светлой и благостной может быть его улыбка. На руках он держал запеленатого в одеяльце младенца.

– Сын, – сказал, протягивая мне ребенка.

– А Зоя? – Прижимая к груди драгоценный сверток, я обернулся к двери.

– Спит. Она очень устала, Андрей. Пусть отдохнет.

Лешак ушел, не прощаясь, не дожидаясь благодарности и награды. В радостной суете я даже не заметил, когда это случилось. Муж и отец – какие чудесные слова!

Радость моя недолго оставалась безмятежной. Ровно до тех пор, пока я не увидел родимое пятно в форме трилистника на запястье нашего с Зоей сына. Ведьмин знак…

– …Не о том думаешь, Андрей! – Лешак отпаивал меня чаем из лесных трав, угощал диким медом. – Если любишь этого мальчика, значит, твой он сын. Каким воспитаешь, таким он и станет. А я помогу, если позволишь.

Я слушал и верил, что в наших силах побороть злой рок. О том, что Игнат тоже рос, окруженный любовью и заботой, я старался не думать. Мой сын никогда не повторит его судьбу. Я не позволю!

…Отец погиб, когда Сашеньке, нашему с Зоей сыночку, исполнилось три месяца. Погиб дикой, мученической смертью, от волчьих клыков. Возвращался поздним вечером после игры в преферанс со старинными приятелями, да только так до дома и не добрался. Наутро мужики нашли его растерзанное тело рядом с трупом его любимого жеребца. Снег вокруг был залит кровью. И от алой этой кляксы во все стороны расходились волчьи следы. Было ли то несчастным случаем или свершившейся угрозой Игната, я не знал. После гибели отца я даже погоревать не успел: семейное дело не терпело отлагательств и заминок, непосильным бременем легло на мои плечи.

Я справлюсь! Отец справлялся, и я смогу. Я, граф Андрей Шаповалов, клянусь до последних дней служить своему предназначению. У меня нет иного выбора. Но, прежде чем начать новую жизнь, я должен расплатиться со старым долгом…

Ведьмина избушка занялась сразу. Языки огня жадно лизнули старые стены, перекинулись на прогнившую крышу, потянулись к еловым лапам, но не достали, снова накинулись на избушку.

Я стоял на пепелище, полной грудью вдыхая запах пожарища. Если вдруг черная кровь проснется в моем сыне, ему некуда будет прийти.

К старому дубу выскочила вдруг стайка маленьких вепрей. Добрый знак. Вепри всегда нравились мне больше волков…