Монстролог. Дневники смерти (сборник) - Рик Янси

И я раздавил его голой рукой, продрав пальцами насквозь. Тварь навалилась на меня всем весом. Мы вместе рухнули на колени, и черные глаза монстра сверлили мои, пока кровь хлестала из его раны. Всхлипнув от омерзения, я рывком высвободил руку и откатился прочь от чудовища. Гниющая рука хлопнула по земле раз, два и осталась лежать без движения.

Я истерически рыдал, шаря вокруг в поисках ножа, с правой рукой по локоть в собственной крови и левой – в его, думая: «Сделал, сделал, сделал, теперь ты это сделал. Ты отравился им; пуидресер, ты весь в нем измазался. Кончено, кончено, кончено».

Я нашел нож, встал и окликнул было доктора, но слова застряли у меня в горле. Ветер подхватил изданный мной жалкий звук и погнал его прочь, как разорванные останки жертв магнификума, валявшиеся вокруг. В тумане я утратил всякое чувство направления. Казалось, дно древнего озера простирается в бесконечность; не было горизонта, что Михос мог бы хранить.

И тогда я обернулся и увидел, как они шаркают ко мне, дюжинами, черные тени на фоне кружащейся белизны, хрипло визжа от боли и ярости, как скот на бойне. Кровь их притягивает, сказал тогда Кернс. Они чуют ее за мили. Если бы я попытался удержать позицию, меня бы задавили числом. Если бы я побежал, кровь привела бы их прямо ко мне.

Целую вечность я стоял и не мог ни на что решиться, мучаясь нерешительностью. Нечего было и думать ни драться с ними, ни бежать. Яд уже был во мне; я уже был одним из них. Лучше уж дать им забрать меня здесь, снаружи, чем позволить заразе пожрать меня изнутри.

Я стоял на берегу мертвого моря, и передо мной были две двери. За одной – дикая тварь, что разорвала бы меня на куски. За другой – тысячеликий монстр, что хотел сделать одним из своих лиц мое. Вот что такое магнификум. Лицо чудовища – наше лицо.

Nil timendum est. «Ничего не боюсь». Девиз моего наставника можно было понимать двояко. Была трактовка Джейкоба Торранса, а была – и Пьера Леброка. Но мы – больше, чем простая совокупность наших страхов, и выше, чем одно только притяжение бездны. Я явился в это жуткое место по одной, и только одной причине.

«Какого черта ты уходишь, я забыл?»

«Спасать доктора».

«Спасать его от чего?»

«От чего угодно. Я его подмастерье».

Я прорывался сквозь мутный туман, выкрикивая его имя, и зубы росли из земли, и сломанные кости хрустели у меня под ногами, и туман выплевывал их, некогда бывшие людьми лапы и клыки магнификума, с объятиями, широко распростертыми, чтобы принять меня, их нового брата. Мне показалось, что я слышал пистолетную пальбу справа, и я поплелся на звук, молотя руками, словно мог так отогнать туман. И затем я шагнул в пустоту: это был обрыв, восьмифутовая стена в конце тропы. Я в ужасе затрепыхался на краю, бесполезно размахивая руками, чтобы вернуть себе равновесие, но сила тяжести сбросила меня вниз.

Я инстинктивно подвернул под себя плечо и упал на землю клубком. Вскочив с воплем досады и ярости, я попытался вновь запрыгнуть на стену, но та была слишком высока. Крики моих преследователей приближались и звучали как глубокое, гортанное эхо моего собственного. Я попятился, держа нож перед собой обеими руками и размахивая им туда-сюда. О, что за жалкое и смешное зрелище я, должно быть, собой представлял!

«Что ты делаешь, Уилл Генри? – твердил голос у меня в голове. – Ты не можешь вернуться за ним. Ты заразишь его – или приведешь к нему этих тварей. Для тебя уже слишком поздно. Но не для него».

Я в последний раз выкрикнул его имя и бросился вниз по тропе, унося заразу с собой – прочь от Уортропа.

Я вышел из облаков и увидел распростертый передо мной мир, коричневый, черный и всех оттенков серого, и я молился, чтобы живые трупы и дальше шли на запах крови, источаемый моей кожей, и следовали за мной, своим братом, вниз, навстречу судьбе. На развилке я выбрал более крутую тропу, думая, что та быстрее приведет меня на равнину. У меня имелась смутная мысль привести их в Гишуб, город мертвых на берегу моря. Поднимались мы другим путем, и местами тропа была сплошь завалена огромными валунами, мимо которых я едва-едва мог протиснуться. Рана на правой руке кошмарно пульсировала, кровотечение не останавливалось, а левая рука немела. Вот как оно начинается, подумал я, вспомнив мистера Кендалла. Сперва онемение, потом боли в суставах, потом глаза, потом…

Я добрался до места, где тропа резко поворачивала, шагнул за угол и остановился: путь перегораживал большой пруд с самой чистой водой, что я когда-либо видел. Защищенная от ветра окружавшими ее скалами, поверхность воды была совершенно гладкой, безупречно отражая серые лица нависших над ней туч.

Я выбился из сил. Я дошел до конца, до самого конца, и разрыдался у кромки воды.

И облака мчались друг за другом по небу над незапятнанной гладью.

И я поднял голову и заглянул в зеркало, и увидел свое собственное лицо.

Не задумываясь, я встал и содрал с себя куртку, сорвал рубашку и вошел в воду.

Я шел, пока вода не начала биться мне в грудь, и продолжил идти, пока она не поцеловала меня под подбородок. Я подивился, до чего же она была холодна, закрыл глаза и нырнул. И был ветер, и были тучи, и чистый пруд, и мальчик под его потревоженной поверхностью, и кровь мальчика и чудовищ, оскверняющая воды.

* * *

Я теперь nasu.

Я вышел из воды и вновь бросился наземь. Меня колотила дрожь; левой руки я не чувствовал. Шея занемела, а в глазах пересохло. Близилась ночь.

День подходил к концу, а вместе с ним – и моя жизнь.

Держаться за последнюю надежду, когда надежды не осталось, не глупость и не безумство, сказал в свое время монстролог. Это фундаментальное свойство человеческой природы.

Я сидел, прижавшись спиной к горе, баюкая на коленях нож Аваале.

Нож был очень острый, и его лезвие покрывали пятна моей крови.

«Не стану говорить, будто он принесет тебе удачу – этим самым ножом я принес в жертву того, кого любил – но кто знает? Может, ты очистишь его клинок кровью грешных».

Две двери: я мог умереть смертью, что придет, когда пожелает, – или мог выбрать время сам. Я мог погибнуть чудовищем или умереть человеком.

«Мы дети Адама. В нашей природе оборачиваться и смотреть в лицо безликому».

День подходил к концу, и все же мир казался головокружительно ярким, и мои глаза вбирали самую мельчайшую деталь с поразительной ясностью.

«Это называется Oculus Dei… очи бога».

Он наконец меня настиг, Тифей, Тысячеликий Безликий.

Я был гнездом.

Я был птенцом.

Я был гнилью, что падает со звезд.

* * *

Теперь вы понимаете, что я имею в виду.

Ночь опустилась на Кровавый Остров, но мои глаза теперь были очами бога, и ничто не могло укрыться от меня, даже мельчайшая частица материи, даже в кромешной темноте. Я видел сквозь горы, насквозь, вплоть до огненного сердца земли. Ветер прогнал облака, и звезды были от меня на расстоянии вытянутой руки; если бы я хотел, я мог бы протянуть ее и сорвать их. Я был нем; не было ничего, что я бы не чувствовал. Я чувствовал даже, как зараза извивается во мне червем, устраиваясь в синапсах мозга. Не было ни звука, который я бы не слышал: от мягкого шороха крыл бабочки над английским лугом до тихой колыбельной, которую миссис Бейтс поет своему сыну.