Монстролог. Дневники смерти (сборник) - Рик Янси

Рассвело, а доктор все не возвращался. Явился он только через час; когда дверь открылась, я аж подпрыгнул в кресле – таковы были мое изнеможение и расстройство моих нервов.

– Зачем ты его укрыл? – резко осведомился он.

– Я его не касался. И он мерз, – добавил я в свою защиту.

Уортроп сорвал с Кендалла одеяло и швырнул его на пол.

– Это принадлежало моей матери. А теперь мне придется его спалить.

– Простите, сэр.

Он отмахнулся от моих извинений.

– Просто мера предосторожности: точная степень токсичности пуидресера пока неизвестна. Как долго он без сознания?

– Около полутора часов.

– «Около»? Ты что, не записывал?

– Я… мне не на чем было писать, сэр.

– Я полагал, Уилл Генри, что сумел донести до тебя всю важность данного случая, едва ли не самого главного открытия в области биологии, причем как ненормативной, так и общей. Мы должны быть предельно тщательны и не позволять ошибкам и предубеждениям влиять на наши наблюдения… Когда начало проявляться посерение?

– Вскоре после того, как вы ушли, – ответил я, горя от стыда, потому что даже времени не отметил. – Началось с руки…

– С которой руки?

– С правой, сэр.

– Хм-м. Звучит разумно. В таком случае, распространяется оно быстро.

Еще как, сказал я ему. Сланцеватая серость засасывала, как болото, сперва кисти рук, затем руки, затем торс, пах, ноги и стопы. Лицо Кендалла было теперь словно тонкая, как бумага, серая маска, туго, что кожа на барабане, обтянувшая проступившие кости.

– Что он говорил?

– Что позаботится о том, чтоб вас арестовали и повесили.

Уортроп громко вздохнул.

– О симптомах, Уилл Генри. Его симптомах, – монстролог, склонившись над кроватью, слушал сердце Кендалла через стетоскоп.

– Он сказал, что замерз и что его как будто давит в кулаке великан.

Доктор велел мне поднести лампу ближе. С чрезвычайной осторожностью он медленно снял с глаз Кендалла повязку и приподнял одно веко. Глаз заметался в глазнице, словно свет доводил его до безумия.

– Зрачок чрезмерно расширен, радужки совершенно не видно, – констатировал Уортроп.

Он прижал пальцы в перчатке к щеке Кендалла и слегка нажал. Кожа от прикосновения разошлась, обнажив темно-серую кость. Густое месиво гноя и крови засочилось из раны; навязчивое зловоние разложения окутало нас.

– И дермис^[36], и эпидермис^[37] активно разлагаются, ткани начали разжижаться… Ранняя стадия несовершенного остеогенеза^[38] скуловой кости, – выдохнул Уортроп. – Формируются бессуставные остеофитные структуры^[39]…

Руки монстролога пробежались по лицу, рукам, груди и животу Кендалла, затем по ногам. Уортроп усвоил урок и больше не давил: касания его были легкими, как шепот.

– Еще костные выросты в локтях, запястьях, костяшках пальцев, коленях, бедрах… Надо нам будет замерить их, Уилл Генри… Везде признаки острого миозита… – он покосился вниз, на мои заметки. – Ми-озит, Уилл Генри, не ме-озит… Миозит – то самое воспаление, которое мы можем наблюдать здесь в скелетной^[40], она же произвольная, мускулатуре. Такими темпами наш мистер Кендалл через несколько часов будет похож на циркового силача – разве что без кожи.

Он поглядел на правую руку Кендалла, затем на левую.

– Обрати внимание на необычную толщину и темно-желтый цвет ногтей, – сказал Уортроп и постучал по одному из них собственным ногтем, укрытым перчаткой. – Твердые как сталь! Такое состояние именуется «онихауксис», – сжалившись, он продиктовал это по буквам и обернулся ко мне с горящими тревожным черным светом глазами.

– Точное соответствие тому, что мы знаем из книг, Уилл Генри, – прошептал он. – Он… превращается. И быстрее, чем я сперва предполагал.

– И вы полагаете, в больнице ему не…

– Даже если бы я и думал, что ему могут помочь в больнице, ближайший отсюда госпиталь – в Бостоне. Пока мы туда доберемся, все уже будет кончено.

– Он умирает?

Уортроп покачал головой. Что это значило? Что Кендалл умирает? Или что монстролог с большой буквы и сам не знает, что ждет нашего гостя?

– Оно лечится? – спросил я.

– Если верить моим источникам, которым не слишком-то стоит доверять, – не лечится. Если, конечно же, ты не о последнем средстве, безотказном против всякого недуга.

Только монстролог, подумал я, может говорить о смерти как об избавлении от недугов или чего бы то ни было. Я глядел, как Уортроп берет полный шприц морфина и задумчиво перекатывает тот в ладони. Укол облегчил бы страдания несчастного и принес тому малую толику покоя; но, с другой стороны, наркотик мог бы повлиять на ход метаморфозы и нарушить чистоту эксперимента.

Иными словами, осквернить храм науки.

Не сказав ни слова, монстролог отложил шприц. Уортроп, казалось, футов на десять возвышался над корчившимся на кровати телом, и тень доктора тяжело лежала на груде костей, едва обернутой полупрозрачной кожей.

Доктор велел мне передохнуть; на часах, сказал Уортроп, он какое-то время постоит сам.

– Ты ужасно выглядишь, – бесстрастно констатировал он. – Тебе нужно поспать. И, возможно, поесть.

Я покосился на кровать.

– Я не слишком голоден, сэр.

Монстролог понимающе кивнул.

– Где мой револьвер? Ты его не потерял, надеюсь? Спасибо, Уилл Генри. А теперь марш в кровать, но сперва позаботься об этом.

Он протянул мне клочок бумаги – записку, нацарапанную его обычным, практически нечитаемым почерком.

– Письмо доктору фон Хельрунгу, – пояснил Уортроп. – Можешь переписать его своей рукой, если хочешь, Уилл Генри. А затем отправь экспресс-почтой с пометками «лично» и «конфиденциально».

– Да, сэр.

Я направился было к выходу; Уортроп окликнул меня:

– Туда и обратно, и побыстрее, если хочешь сегодня поспать! – он двинулся к кровати. – Кажется, оно ускоряется.

Письмо главе Общества Развития Монстрологических Наук было сугубо кратким и сугубо деловым: