Ловец снов - Стивен Кинг

Наконец Роберте удалось отвести его в кровать, где он сновараспахнул ей навстречу ужасное умирающее зеленое сияние.

— Ит озе аю?

— Так и есть, Дадди, так и есть.

Она не должна плакать, ни в коем случае не должна, иначе онснова разрыдается… но непрошеные слезы грозили перелиться через край. Головаказалась сосудом, переполненным соленой жидкостью, а в носу пахло морем каждыйраз, когда она втягивала воздух.

— Аю ф Ием?

— Да, милый.

— Я уизу Иеа и Ита аю?

— Обязательно. Конечно, увидишь. Только нескоро.

Его глаза закрылись. Роберта села на край кровати,разглядывая свои руки, чувствуя невыразимую горечь. И одиночество.

Теперь она поспешила вниз, и точно, Даддитс пел. И потомучто она говорила на беглом Даддитсе (а почему нет? Этот язык был для нее вторымболее тридцати лет), она, не особенно задумываясь, разбирала несвязные звуки:

— Скуби-Скуби-Скуби Ду, я сейчас к тебе приду. Скуби, ссамого утра на работу нам пора. Скуби, помощь нам нужна…

Она вбежала в его комнату, не зная, чего ожидать. Конечно, нетого, что увидела: в комнате было светло как днем, горели все лампы, Даддитсполностью одет, впервые с его последней (и если верить доктору Бриско,окончательной) ремиссии. Он надел любимые вельветовые брюки, пуховый жилетповерх майки с изображением Гринча[63] и бейсболку с эмблемой «Ред сокс». Ипо-прежнему сидел в кресле у окна, глядя в ночь. Ни мрачной гримасы, ни слез. Вглазах радостное, почти нетерпеливое ожидание, совсем как в прежние времена, доболезни, давшей о себе знать незаметными, казалось бы, незначительнымисимптомами: странно, как быстро он утомлялся и начинал задыхаться, немногопоиграв с «фрисби»[64], какие большие синяки появлялись на коже при малейшемударе, как медленно они проходили… Он выглядел именно так, когда…

Но додумать Роберта не могла. Слишком натянуты были нервы.

— Даддитс! Дадди, что…

— Ама! Де ая оока? — «Мама! Где моя коробка для завтраков?»

— На кухне, но, Дадди, сейчас уже ночь. И снег идет. Ты ни…— «ты никуда не пойдешь», хотелось ей сказать, но слова не шли с языка.

Глаза сына блестели так живо. Может, ей стоило радоватьсясвету, исходящему из этих глаз, вновь обретенной энергии, но вместо этогоРоберта испугалась еще больше.

— Е уза оока! Е узен еч! — «Мне нужна коробка! Мне нуженленч!»

— Нет, Даддитс! — воскликнула она, пытаясь быть твердой. —Тебе нужно раздеться, лечь в постель, и больше ничего. Давай я помогу.

Но стоило ей подойти ближе, как он поднял руки, скрестил нагруди и прижал левую ладонь к правой щеке, а правую — к левой. С самого раннегодетства это был его единственный способ выражения протеста. Обычно этогооказывалось достаточно, как и сейчас. Роберта не хотела расстраивать его и,возможно, вызвать очередное кровотечение. Но и готовить ему ленч в четвертьвторого ночи тоже не собиралась. Ни в коем случае.

Она отошла к кровати и села. В комнате было тепло, но онадаже в плотной фланелевой ночной рубашке дрожала от холода. Даддитс медленноопустил руки, настороженно присматриваясь к матери.

— Можешь посидеть, если хочешь, — разрешила она, — но зачем?Видел сон, Дадди? Плохой сон?

Может, и сон, но вряд ли плохой, судя по светившемуся лицу.Теперь она узнавала это выражение: так он выглядел в восьмидесятые, прекрасныегоды дружбы с Генри, Питом, Бивером и Джоунси, до того как они выросли и пошлипо жизни разными дорогами, отделываясь редкими звонками и еще более редкимивизитами. Что ж, теперь у них были свои заботы и хлопоты, и они постепеннозабыли того, кто остался здесь, в Дерри. Навсегда.

Именно так он смотрел, когда внутреннее чувствоподсказывало, что сейчас придут друзья поиграть. Иногда они все вместе шли вСтрофорд-парк или Барренс (им запрещалось туда бегать, но они не слушались, иона, и Элфи знали об этом, а во время одной из таких вылазок они даже попали напервую полосу газеты). Время от времени Элфи или кто-то из их родителей бралвсю пятерку в аэропорт Мини-гольф или Городок Забав в Ньюпорте, и в такие дниона всегда складывала сандвичи, печенье и термос с молоком в коробку Даддитса.

Он думает, что сейчас придут друзья. Должно быть, Генри иДжоунси. Потому что он говорит, что Пит и Бивер…

Ужасная картина внезапно промелькнула в мозгу, и рукисудорожно сжались в кулаки. Она увидела, как открывает дверь на стук,пронесшийся по дому глубокой ночью, в три часа. Не хочет, но открывает, противволи, не в силах запретить себе. Но на пороге вместо живых стоят мертвецы.Бивер и Пит, вернувшиеся в детство, как в тот день, когда она впервые встретилаих, в день, когда они спасли Дадди бог знает от каких мерзких издевательств иблагополучно привели домой. Бивер по-прежнему одет в «косуху» с кучей молний, аПит — в свитер с вырезом лодочкой и надписью НАСА на левой стороне груди,которым так гордился. Только они холодные, бледные, ни улыбки, ни приветствия,и Джо «Бивер» Кларендон деловито протягивает зеленовато-желтые руки срастопыренными наподобие морской звезды пальцами: «Мы пришли за Даддитсом,миссис Кэвелл. Забрать его с собой. Мы теперь мертвы, и он тоже умер».

Роберта мучительно передернулась в ознобе, но Даддитс ничегоне видел: он смотрел в окно, нетерпеливо, выжидающе. И снова запел, очень тихо.

— Уби, Уби, Уби-у, я ецас ее иду…

10

— Мистер Грей?

Нет ответа. Джоунси стоял у двери офиса, теперь уже определеннопринадлежавшего ему (от братьев Трекер не осталось ничего, кроме грязи наокнах, даже порнографический снимок девушки с поднятой юбкой смениларепродукция вангоговских «Ноготков»), чувствуя, как ему все больше становитсяне по себе. Что на этот раз затеял ублюдок? Чего ищет?

— Мистер Грей, где вы?

Снова нет ответа, но на этот раз Джоунси почуял, что онвозвращается… довольный и счастливый! Подумать только, сукин сын счастлив!

Вот это уж совсем не понравилось Джоунси.

— Послушайте, — начал он, прижавшись ладонями и лбом к дверисвоего прибежища. — У меня к вам предложение, друг мой: вы и так наполовинучеловек, почему бы не ассимилироваться окончательно? Мы могли бы мирнососуществовать, и я помог бы вам прижиться на Земле, так сказать, ввел бы вкурс. Мороженое — чудесная штука, а пиво еще лучше. Ну, что скажете?