Скелеты - Максим Кабир

У Андрея случались сны наяву.

В марте они пошли в кино на триллер Шьямалана. Не самое удачное свидание. Оказалось, что фильм повествует о человеке с множественными личностями, который похищает и удерживает в подвале девушек. Они покинули зал на двадцатой минуте. Но еще до начала сеанса они целовались на заднем ряду, и Ника кокетливо намекнула, что вечером кое-что покажет ему.

Он заурчал и припал к ее шее, а в голове родилась холодная, как сталь серпа, мысль:

«Что я там не видел? Ты показывала себя половине Токийских мужчин, шлюха».

Тот, кто подумал это, прекрасно знал, о чем будет картина Шьямалана, и специально купил билеты.

Андрей ужаснулся чужеродной мысли, он стал прислушиваться к себе, но нашептавший гадости жестокий голос умолк. Он боялся этого голоса, как боялся, что глаза вновь станут видеть мир немного другим: полным изъянов, изломов, лжи, бессмысленных мерзких людишек.

У Ники правая ноздря была меньше левой, лохмы пахли куревом, изредка она халтурила, бреясь, и возле ануса оставались волоски. И этот ее шрам…

Андрей ударил себя по лбу, желая прихлопнуть мысль, как кровожадного комара.

Как-то в апреле он снимал новый выпуск «Мистических историй», посвященный одаренным детям, и мамочка привела семилетнего мальчугана, по ее заверениям, обладающего телепатическими способностями.

— Какой хорошенький, — умилился оператор.

Андрей смотрел на эту маленькую бездарь в гнусном наглаженном пиджачке, в лилипутских штанах, с засохшими соплями в носу, и ему хотелось заорать:

— Ваш ребенок никчемен, смиритесь с этим.

Через мгновение злость схлынула бесследно, оставив изумление. Так пьяница, мучаясь похмельем, со стыдом и удивлением перебирает в памяти события вчерашней ночи.

«Я не мог такое думать! — немо кричал он — Это не я, вон из моей головы».

Разум был комнатой, прибранной и опрятной, но на стене висел багровый ковер, и в ворсе копошились насекомые.

Он представил, как срывает ковер с крючков, обливает керосином, сжигает на пустыре.

Ворс дымился и смердел. Андрей мысленно растоптал пепел.

Больше приступы не повторялись.

Дети были детьми, мама — мамой, жизнь — несовершенной и удивительной.

Шева вышла из него, пусть и не сразу. На коленях вызрело несколько воспаленных чирьев, бурых гнойников, увенчанных белыми головками. Даже в подростковом возрасте у него не было прыщей. Чирьи лопнули, и гнойные массы с лимфой вытекли наружу мутными бело-розовыми ручейками.

Он почувствовал, как кто-то злобный, невидимый убрал тяжелую пяту с его груди.

Они выключили ноутбук и погасили свет. Забрались под одеяло и занялись любовью.

Потом он лежал, ощущая тепло ее голого тела, и смотрел, как парят в аквариуме дискусы, рюкины и неоны. Водоросли шевелились, зачаровывая.

«Раны заживут, — думал он. — У Снежаны не отрастут пальцы, но она перестанет замечать их отсутствие. И мы справимся».

Булькнул телефон, Андрей свесился с кровати, подобрал его.

«Буду завтра в ваших краях, — написала журналистка с центрального канала, — покажешь город?»

Он прикусил язык. Вспомнил, как прорисовывались соски под откровенным платьем журналистки, как искрились ее зеленые глаза под челкой.

— Кто там? — спросила Ника.

Его пальцы замельтешили по клавиатуре.

«Прости, нет времени», — набросал он и отослал эсэмэску.

— Амроскин, — сказал, ложась рядом с Никой, отыскивая губами ее губы.

Когда она стонала во сне, он обнимал ее сильно-сильно, оплетал руками и укачивал.

— Колючий, — буркнула Ника, отстраняясь от его щетины.

— Утром побреюсь, — пообещал он.

Аквариумные рыбки сновали за стеклом.

Через минуту он спал, и ему снился красный дом, заброшенный вокзал, где в пыли, в строительном мусоре, под гнилыми сводами так сладко лежать, свернувшись калачиком, безмятежно и защищенно, как в материнской утробе.

Так радостно.