Темный - Юлия Трегубова

— А мне вот показалось, — потирая пальцами подбородок и вкрадчиво, как бы протягивая звуки, начал Степан Федорович, — что он какой-то странный был. Особенно в последнее время.

В глазах Германа читался вопрос. И хоть он ничего не ответил, Степан Федорович прекрасно уловил недоумение во взгляде подчиненного.

— Эх, неприятная эта штука, — насупив брови, говорил заведующий, — понимаешь, какая тут вещь, будут теперь ходить тут, все вынюхивать, причины выяснять. Ну, в общем, как тут у него с преподавательским составом отношения складывались, с сокурсниками. Не было ли нарушений, ущемлений личности и все такое, понимаешь?

Герман слегка кивнул. Разговор ему был неприятен. Но еще больше настораживало то, куда клонит начальник. Пальцы судорожно стали натягивать рукава пиджака. Привычка эта глубоко и, казалось, навечно въелась в германовскую натуру. То ли оттого, что ростом он вышел высоким и все рукава всегда были чуть-чуть коротковаты, то ли из-за неуверенности в себе, но отделаться от навязчивого движения Герман не мог.

— Так вот, — лицо заведующего становилось мрачнее, — в интересах университета, да и нашего с тобой, чтобы вся эта история как можно быстрее утихла. Поэтому надо все преподнести так, чтобы не было никаких неясностей, понимаешь?

— Хм… Не совсем. Что значит — преподнести? От нас-то что зависит?

— Ну-у-у, — протянул Степан Федорович, — от нас многое зависит. Вернее, от наших слов. Скажем мы, например, что Мартынов был вспыльчив и неуравновешен, то уже не будет сомнений, что он сам руки на себя наложил.

— В каком смысле?

— Ну а что ты хочешь? Чтобы тут ходили и выясняли на предмет профпригодности преподавательского состава? Нарушения бы вынюхивали или еще чего?

— Так мы-то тут при чем? И зачем врать? Он был вполне нормальным парнем, умным, талантливым! — не выдержал Герман. Разговор явно принял самый неприглядный оборот, и хотелось уже уйти из этой душегубки как можно быстрее.

Теперь Герману стало понятно возмущение ребят. Мерзкое это дело — оговаривать того, кто уже не в силах оправдаться.

— Я понимаю, мне тоже нравился этот паренек, но его же все равно не вернуть. — Дыхание у заведующего стало прерывистым. Казалось, круглый живот, второй подбородок и пышные обвислые щеки мешали воздуху добираться до легких, и он прорывался с большим усилием. — А нам ни к чему лишние проблемы. Тем более скоро защита дипломов, работы невпроворот.

— Ты, Степан, можешь говорить что хочешь. А я наговаривать на мальчишку не буду, — отрезал Герман и встал, собираясь тут же незамедлительно покинуть помещение.

— Погоди, — проскрипел начальник, — у меня еще не все.

Герман застыл вполоборота.

— Вот, тут тебе передали. — И Степан Федорович достал из ящика тумбочки небольшую коробочку, обернутую в грубую серо-коричневую бумагу, перевязанную лентой.

— Что это? — удивился Герман.

— Не знаю, в пятницу еще заходил мужик один, ну представительный такой. Я его еще с тобой как-то видел. Кто-то из твоих знакомых. Вот, передать просил. Сказал, что торопится, а у тебя консультация как раз была.

Остаток дня Германа не покидали мысли о студенте. «Как жаль, как жаль, — крутилось в голове, — ведь у него могло быть прекрасное будущее». Герману хотелось скорее в душ — смыть противный осадок от разговора с заведующим кафедрой. Душа желала очиститься, словно ее изваляли в чем-то непотребном.

Марина так и не позвонила.

«Может, набрать самому? Хотя… Нет! Это мне врали!»

И еще непонятная бандероль, увесистая, хоть и небольшая. От кого бы это могло быть?