Темный - Юлия Трегубова

Весь день Герман слонялся по городу, находил любой предлог — лишь бы не идти домой. Ему казалось, что все тело пропиталось холодом, дорожной пылью и слилось с городским пейзажем. Он словно часть этих серых улиц, призрак, потерявший покой.

Город смотрел сквозь него черными глазами-окнами, за каждым из которых кто-то проживал свой день. Одна только мысль, что для кого-то время не остановилось и жизнь бьет ключом, удивляла Германа. Все люди для него превратились в пустые оболочки, они ходили на бутафорских ногах, садились в бутафорские автобусы и уезжали куда-то делать свои бутафорские, придуманные дела. Весь окружающий Германа мир словно оделся в бессмысленный наряд дизайнера-сюрреалиста.

Вернувшись в свою квартиру, он осматривал стены: «Тюрьма… это клетка, из которой я никуда не смогу убежать. Я возвращаюсь сюда, потому что мне некуда больше податься. Будто хожу по кругу… Свобода, только мнимая. Мы все обманываемся. Нет никакой свободы. Каждый из нас привязан к своему стойлу… Как безвольная скотина».

Герман упал на диван. Сухой ветошью, бревном, из которого ушла вся влага, выжатым до последней капли — в нем даже мысли обессилели. И только закрыть глаза — единственное, что он мог.

В полудреме он покачивался на волнах. Они пульсировали под ним плавно-текучим ритмом, мерно перетекая внутрь и наполняя все тело. Тыдык — тыдык — тыдык. И вот один ритм подхватил другой. Словно эхом стало откликаться в тиши, удар за ударом: «Тыдык-дык-дык». Чье-то сердце стучалось совсем рядом. Герман хотел открыть глаза, но веки отяжелели. Тело не слушалось и мертвым грузом лежало на диване. Существовало только сознание, только сознание бодрствовало в этот час.

Вот послышалось чье-то дыхание — отчетливо, совсем рядом. Вдох-выдох, вдох-выдох. Герман почувствовал движение воздуха в такт. Шаги, снова удары сердца… И лицо — ввалившиеся, тусклые глаза, обескровленные губы, на которых еще остался вкус терпкого черного кофе. Герман узнал программиста. Тот сидел за компьютером в окружении разбросанных и запыленных бумаг. Темно-русая голова удрученно склонялась над клавиатурой, угловатые плечи бросали неровную тень на стену.

Их дыхания сливаются. Сердца бьются в унисон. Герман ощущает отчаяние, безысходность на грани безумия. Программист сжимает голову ладонями. Боль в висках.

— Кто здесь? — Программист оборачивается и осматривает комнату уставшими глазами.

Герман молчит и смотрит пристально.

— Кто здесь? — уже тише, почти шепотом повторяет программист.

«Неужели он меня чувствует? — промелькнуло в сознании Германа. — Не может быть. Этого просто не может быть».

— Не может быть, — медленно повторил программист и уставил бессмысленный взгляд в монитор.

Герман ощутил прилив той самой силы, которая растекается по его пальцам от кончиков до локтей, потом выше, по всему телу. Снова хор голосов затянул музыку. И в этом хоре Герман различал нотки, которые предназначались не ему, а подавленному программисту — знания снова всплыли сейчас из ниоткуда и рвались к этому пареньку.

Перед глазами Германа поплыла лента символов. Он где-то видел что-то похожее, но вот где? Строчка за строчкой символы плыли, и Герман интуитивно направил их в сторону дыхания, в такт сердцебиению, которое пульсировало у него в груди.

Программист замер, поднял глаза вверх, потом схватился за карандаш и что-то быстро стал записывать.

— Не может быть! — выкрикнул программист, соскочил со стула и сделал круг по комнате.

Герман ощущал себя певцом, певцом тьмы… Он словно прятался, как тать, и нашептывал бедному пареньку сам не зная что. Все мысли, все чувства передавались Герману по какой-то невидимой ниточке. И чем больше символов уходили к программисту, тем натянутее становилась ниточка, тем сильнее отдавало болью в груди Германа от сердцебиения несчастного парня. Удары становились сильнее. Герман чувствовал, как у программиста перехватывает дыхание. Воздуха не хватает. Голова… кружится голова, все размывается перед глазами. И Герман сжал кулак — оборвал ниточку, не выдержал накала.

Вскочил с дивана, запыхавшись. Холодный пот выступил на лбу. Германа била дрожь, зубы стучали. Он озирался вокруг — снова его комната, знакомые стены. Чужого дыхания уже не слышно, только собственное сердце заходится в груди.

Герман вспомнил, как раньше неумолимый шепот сводил с ума, как не отпускали эти чужие слова под диктовку, как витали в воздухе чьи-то мысли. И вот теперь он по другую сторону, перешагнул черту и сам стал воплощением своего кошмара.

Пальцы нащупали перстень. Герман попытался стянуть его, но тот сидел плотно и не поддавался усилиям. Камень — словно глубокий и мутный омут, подсвеченный изнутри. В полной темноте он светился неестественным, словно отблеском потустороннего, инородного или иномирного, света. Света ли?