Новая Ты - Кэролайн Кепнес

– Да.

– А это что? – Показывает на голый матрас. – Заметаешь следы?

– Нет.

Я как на допросе.

– Лав, позволь все тебе объяснить.

– Эй, ты где? – кричит она. – Выходи!

– Лав, тут никого нет.

– Думал, я не найду тебя, Джо? Думал исчезнуть, как Форти? Но он-то опытный, а ты… Прилетел сюда на самолете, арендовал тачку и думал, я не узнаю? Боже правый… Где она?

– Лав, пожалуйста, остановись.

– Нет!

На ней синий плащ, джинсы-клеш и пушистый розовый свитер. Мне хочется прижать ее к груди и не отпускать. Она ревнует. Она не испугалась. Она не бросила меня, узнав, что я соврал и исчез вместо того, чтобы искать ее брата. Она не полиция. Она – Любовь. Вот почему из ее глаз капают слезы.

– Что ты молчишь? Ты все обо мне знаешь, а я о тебе – ничего. Зачем ты соврал про «Идеальный голос»? На «Нетфликс» его нет – ты не мог на него там случайно наткнуться. Ты не говоришь мне правду, и это мучит меня, не дает спать. Почему? Почему ты не хочешь мне довериться?

– Лав… – начинаю я, но продолжить не могу – не хватает духу.

– С самого начала я чувствовала, что ты что-то скрываешь, особенно когда ты вдруг утыкался в свой телефон. Признаюсь, порой я даже думала, что у тебя рак. Утешала себя мыслью, что ты смертельно болен и боишься признаться, разбить мне сердце.

– У меня нет рака, – заверяю ее я и сразу вспоминаю про кружку – вот та злокачественная опухоль, которая ослабляет меня, душит мою любовь. Мою Любовь…

– Я знаю, Джо. В том-то и дело. И не уйду, пока ты не скажешь правду. Я больше не могу терпеть пытку тайнами. Хватит с меня брата, который вечно исчезает, отца, которому наплевать, и матери, которая жалеет, что произвела его на свет. Я устала.

Она рыдает и отталкивает мою руку, когда я пытаюсь ее утешить.

– Нет! Мне не нужна жалость, мне нужна правда. – Вытирает глаза. – Что ты вообще тут делаешь, в гребаном Род-Айленде? Брат здесь? Кто ты такой? Мне надоели вопросы без ответов. Надоели, понимаешь?!

– Прости.

Она права: истинной любви на лжи не построишь. У нее передо мной нет тайн: она даже про Майло призналась. А я… Как я могу сказать ей правду? Ведь я убил ее брата – брата, который мучил и изводил ее и которого она готова с пеной у рта защищать перед всем миром. Это частный случай универсального закона: можно последними словами ругать свою мать, но не дай бог кому-нибудь сказать то же самое.

– Я ухожу, – бросает Лав.

– Пожалуйста, останься!

– Зачем?

– Я люблю тебя.

– Этого недостаточно, Джо. Мне надо больше.

– Знаю.

– Мне нечего тебе сказать. Сначала ты поднимаешь меня на седьмое небо, а потом выбиваешь почву из-под ног. Ты не хочешь, чтобы я была счастлива.

– Совсем напротив!

– Тогда ответь, кто ты и почему соврал про «Нетфликс».

– Лав… – снова начинаю я и снова замолкаю.

Если б мы были связаны узами брака, если б мы поехали в Вегас и обвенчались там, она не смогла бы свидетельствовать против меня в суде. Но она не жена мне. Система правосудия не признает наши отношения. А я… я хочу, чтобы она стала моей перед Богом и людьми. Хочу всю жизнь прожить с ней и в горе, и в радости, пока смерть не разлучит нас. Хочу и после смерти, чтобы наши бренные тела покоились рядом. Хочу, чтобы она узрела силу моей безграничной любви. Без нее мне нет жизни. Я не могу ее потерять. Ибо если она уйдет, то что же останется?

– Это все? – спрашивает Лав ледяным тоном. – Ладно. Ясно, Джо. Тогда я ухожу.

В кино, когда счет идет на секунды и бомба вот-вот взорвется, герою приходится делать непростой выбор: перерезать провод и положиться на судьбу – или смириться и ждать. Своим признанием я могу убить нас, все хорошее, что между нами было. Но если я промолчу и она уйдет, у меня не будет даже шанса. Я умру без нее. Конечно, узнав правду, она может ударить, проклясть, побежать к копам. Но вдруг… вдруг это станет началом?

Не случайно при крещении человек окунается в воду. Кто-то зажимает нос, кто-то зажмуривает глаза, однако иного пути нет: чтобы возродиться к новой жизни, надо пройти испытание.

Я беру Лав за руку. Я выбираю любовь. И сознательно иду на риск. Делаю вдох и говорю:

– В первый раз я увидел «Идеальный голос», когда проник в квартиру одной девушки…

* * *

Теперь она знает все (кроме Форти, конечно). Я замолкаю; Лав сидит неподвижно и не произносит ни слова. Лицо непроницаемое, как у Мэтта Деймона в роли Джейсона Борна.

Я рассказал ей всю правду, не стал утаивать и хитрить, чтобы выставить себя непорочным героем. Признался, что украл телефон Бек, задушил Пич собственными руками. Рассказал об окровавленных страницах «Кода Да Винчи» у Бек в горле и о том, как похоронил ее в лесу. Рассказал и про кружку с мочой.

Я хотел, чтобы она почувствовала то же, что чувствовал я. Но литература – это не кино. Читая книгу, каждый сам дорисовывает кровавые подробности. Или не дорисовывает, благо текст оставляет простор для воображения. Для интерпретации. И ваш Александр Портной наверняка будет выглядеть совсем иначе, чем у меня. Когда выходишь с другом из кино, можно сразу без проблем обсудить фильм. Когда закрываешь книгу, ее сначала требуется обдумать. Лав выросла на кино, а я только что рассказал ей историю. Поэтому и не тороплю.

Я готовлюсь к худшему: к тому, что лицо моей Лав исказится ужасом и она убежит от меня с криком. Все мои женщины поступали именно так. Мать. Бек. Эми. Они бросали меня. И теперь наверняка повторится то же самое. Лав уйдет. Я почти уверен. Вся ее жизнь – это любовь; она значится в ее паспорте, наполняет ее дом, ее сердце. Теперь она заберет ее у меня, уйдет, сожалея, что снова ошиблась и выбрала не того.

Никогда и ни перед кем я не был так честен. Остается ждать… Ждать, обняв колени и полагаясь на судьбу. Я не могу заставить Лав любить меня. И все же не жалею, что открыл ей душу.

Ожидание длится вечно. Она сидит неподвижно, вперив взгляд в какое-то пятнышко на полу. Интересно, что за люди останавливались до меня в этой комнате? С какими судьбами? С какими тайнами…

Она поднимает глаза:

– Ладно, Джо, я расскажу тебе про Рузвельта.

В младшей школе родители разрешили им завести собаку. Имя придумал Форти.

– Я не знаю, почему он выбрал такое. Какой шестилетка станет называть щенка именем президента? И не то чтобы Форти был не по годам развит или интересовался политикой; думаю, ему просто понравилось слово.

– Хорошее имя, – вставляю я.

– А потом Рузвельт исчез. Мы искали, вешали объявления, ходили по соседям… Не нашли. Однажды ночью Форти разбудил меня и повел на улицу. И там… там я увидела, что Рузвельт не пропал, он погиб.