Гортензия - Жак Экспер

Сколько бы еще я рассказывала Гортензии перипетии своей горестной жизни, если бы она не заставила меня подняться и упасть в ее объятия. Говорила я уже больше двух часов, освобождаясь от тяжкого груза, скопившего за двадцать два года. И чем дольше я говорила, тем больше обретала уверенность в себе. Я видела, с каким вниманием Гортензия меня слушала, знала, что мои слова попадают точно в цель. И в конце концов она отступила перед очевидностью, точно перед приливом, который ничто не в силах остановить.

Для победы мне понадобились все мои силы – я чувствовала, как велико было ее сопротивление. Бедная крошка, я понимала ее муки! И вдруг, в одно мгновение, стены обрушились, и Гортензии открылась истина: я – ее мать, а тот, кого она чтила, – негодяй. Вернее, был негодяем. Отныне все это будет лишь дурным воспоминанием.

Мы долго стояли так, не произнося ни слова, и никто не хотел разжать объятий.

Этот внезапный жест признательности со стороны дочери застал меня врасплох, но постепенно я расслабилась, напряжение спало, и я лишь наслаждалась близостью Гортензии. По моим щекам струились слезы, я услышала ее шепот:

– Не надо, мама, не плачь.

«Мама», она сказала «мама»! И я зарыдала еще сильнее.

Как же я ошибалась, разуверившись в дочери!

Теперь, прижимая ее к груди, так, что было слышно биение ее сердца, я понимала, насколько велико было мое заблуждение. Моя дочка была невинна, она стала, как и я в свое время, игрушкой, жертвой этого мерзавца. Но не сообщницей.

События последних дней меня раздавили, уничтожили. Во мне крепла уверенность, что Гортензия навсегда останется под влиянием подонка, который некогда нас разлучил. Сильвен воспитал ее в ненависти ко мне, и, что бы я теперь ни предпринимала, все мои усилия окажутся тщетными. В поисках истины я потерпела поражение.

До конца моих дней я останусь их жертвой.

Очевидность такого исхода меня испепеляла, и, пока я, сидя на ступеньках лестницы, в сотый раз прокручивала в голове эти мысли, само собой созрело решение: отныне моей единственной целью будет возмездие. Охваченная безумной жаждой мести, я встала и поспешила навстречу врагу, в Буа-Коломб.

Я должна лишить жизни этого проходимца вместе с его шлюхой, годами предававшей меня. Наказав их, я накажу и Гортензию.

Когда она недавно пришла ко мне, я подумала, что у меня больше не осталось надежды. И, что бы я ни пыталась ей объяснять, я навсегда останусь для нее убийцей, а не матерью.

И что всего хуже – я перестала видеть в ней своего ребенка.

Стоило ей переступить порог моей квартиры, как я ощутила на себе всю силу ее ненависти. И меня ничуть не ввело в заблуждение ее лицемерие, когда она потребовала, именно так – потребовала, чтобы я рассказала ей историю моей жизни.

И я ей поведала все, без всякой надежды, ничего не скрывая. Мне необходимо было излить на кого-нибудь всю свою боль, так пусть уж лучше она узнает. Поверит или нет – не имело значения.

Потом, мало-помалу, фраза за фразой, я вдруг почувствовала в ней сомнение, она задавала себе вопросы, и я ощутила ее растерянность перед лицом жестокой правды. Под тяжестью неопровержимых фактов Гортензии поневоле пришлось признать, что ее обожаемый отец на деле оказался зверем, что он растоптал мою жизнь, а ее жизнь опутал сетью лжи, что он был и ее палачом тоже. Я почувствовала, что твердыня ее веры рассыпалась. Неприглядная истина предстала перед ней, и Гортензия поняла, кого ей следовало ненавидеть.

Мне удалось вернуть дочь, и двадцать два года страданий обратились в ничто.

Если что сейчас и имело для нас значение – это только наше будущее, которое мы построим вместе.

Я еще не сказала Гортензии, что мы отомщены.

Не сказала, что человек, которому она весь день посылала тревожные сообщения, уже мертв. Теперь моя задача – заставить ее принять то, что я совершила, и осознать, что моя месть была нашей общей местью. И тогда – я всем сердцем на это уповала – Гортензия меня простит.