Смерть перед Рождеством - Кристоффер Карлссон

– Итак, – я наклоняюсь к ней, – вы утверждаете, что не били его, а… – листаю бумаги, – танцевали с ним?

– Именно так, – отвечает она.

– Он говорит, что все происходило на улице, и у меня есть два свидетеля, которые показали то же самое. Так это правда?

– Что?

– Что вы с ним танцевали на улице?

– Именно так, – повторяет она.

– При минус двадцати градусов по Цельсию?

– Мне не было холодно.

– И как же тогда получилось, что на его щеке отпечаталось ваше кольцо? – Я киваю на кольцо на ее безымянном пальце.

– Откуда мне знать?

В ней было два промилле, когда ее задержали. Первым делом ее отправили в вытрезвитель, где продержали достаточно долго. Тем не менее от женщины несет так, что дышать в комнате невозможно. Меня уже тошнит.

Четыре часа назад возле кабака на Васагатан мужчине выбили два зуба. Пострадавший обвиняет эту женщину, которая якобы его ударила. Она же утверждает, что они танцевали. Возможно, это вопрос точки зрения, но я так не думаю.

– Спасибо, – говорю я, чтобы хоть как-то закончить это. – Больше у меня к вам вопросов нет.

В общем, все как обычно.

* * *

Дверь в мою комнату, со столом, заваленным выписками из протоколов, стоит открытой. Где-то за стенкой зазвонил телефон. В одной из соседних комнат по радио читают новости. Из другой слышится Little Drummer Boy^[47], в версии «Бич бойз». Все вокруг – и голоса, и звуки – уводит меня в недавнее прошлое, когда я совершал автомобильную прогулку по улицам Стокгольма в компании Гофмана.

* * *

По дороге домой вижу Левина на другой стороне Кунгсхольсгатан. Нескладное тело укутано в пальто, воротник которого поднят – против усиливающегося ветра и снегопада. Теплый пар изо рта промерзает облачком сверкающих зернышек и жемчужин. Левин держит руки в карманах. Вид у него решительный, но спокойный. Когда из-за поворота выруливает машина, он поднимает руку, останавливает ее и прыгает на заднее сиденье. Я продолжаю наблюдать. Машина исчезает в направлении клиники Святого Георгия. Я не успеваю разглядеть водителя; вполне возможно, что это Гофман.

Грим говорил, что Левин приезжал в клинику и, очевидно, не хотел, чтобы я об этом знал. Спрашиваю себя, правда ли это.

На Тегельвег, между рекламами и афишами, – огромная фотография лидера «Шведских демократов». Он улыбается в камеру. Поверху слоган: «Партия всей Швеции».

Я достаю упаковку «Собрила» – в ней осталась одна-единственная таблетка. Проклятье… Набираю в мобильнике номер Феликса. Все решается само собой в течение нескольких секунд.

* * *

Когда чего-то боишься или сомневаешься в своих действиях – надо просто делать не думая.

Я звоню в домофон, оглядываюсь. Мариа-Престгордсгатан являет собой сплошное льдистое месиво. Сквозь туманную белую взвесь темнеют силуэты припаркованных автомобилей и снующие фигуры занятых своим прохожих, никому из которых нет до меня дела.

Похоже, мои опасения вызвать чьи-либо подозрения и в самом деле напрасны.

– Да? – спрашивает в домофоне хриплый голос.

– Привет.

Это все, что требуется. В замке что-то щелкает – и я вхожу в подъезд. Феликс живет на втором этаже. Я звоню в дверь и жду. Изнутри доносится музыка – что-то раритетное, вроде граммофона. Более современная музыка – из электронных звуковоспроизводящих устройств – пробивается на лестничную площадку сквозь стены других квартир.

Наконец дверь открывается. Он встречает меня в одних джинсах, голый торс отсвечивает болезненной бледностью. Феликс похож на умирающего; возможно, так оно и есть на самом деле.

– Юнкер, – представляюсь я, облизывая нижнюю губу.