Фурии - Кэти Лоуэ

– Всю неделю болтались между полицейским участком и домом ее родителей, туда-сюда. Занятие не из приятных.

Я прижала ладонь к ее лодыжке и вывела двумя пальцами цифру восемь.

– Что-то недоговариваешь? – спросила я, подталкивая ее к продолжению; желание спросить, отчего она хотя бы не позвонила, я подавила.

– Понимаешь, мы видели ее последними, ну, все и думают, что нам что-то известно.

– А вам известно? – Я посмотрела на нее. Молчание. – Я спрашиваю, что известно-то?

Какое-то время она смотрела на меня, пожевывая губу.

– Курить хочется. – Она потянулась одной рукой к оконной задвижке, другой принялась шарить в карманах брюк. – Зажигалка найдется?

– В рюкзаке. – Я ткнула пальцем в сторону двери, где валялись разные вещи. Она слезла с кровати и наклонилась, роясь в куче курток, юбок и ботинок.

– Ха, – Робин с ухмылкой повернулась ко мне. – Мамочка ланч приготовила?

– Что?

Она подняла над головой грязную картонную коробку, внутри – остатки прокисшего салата.

– А что, выглядит весьма аппетитно.

Я глянула в ее сторону.

– Это не мое.

– Да брось ты, Вайолет. Все это, конечно, отстой, но тебе нет никакой нужды оправдываться.

– Серьезно тебе говорю, это не мое. – Я вырвала коробку из ее рук и села рядом. – И рюкзак не мой.

– Тогда чей же? – недоверчиво спросила она.

– По-моему, декана.

– А как он… Чей?!

– Он подвез меня, – начала я и, остановившись на полуслове, принялась вытряхивать содержимое рюкзака на пол. Он походил на мой – обыкновенный, коричневого цвета рюкзак с потершимися медными заклепками, – но, в отличие от моего, сделанного из жесткого кожзаменителя, этот был из натуральной, мягкой на ощупь кожи. Внутри оказались разного рода бумаги, незаконченные рукописи, сложенные пополам брошюры, шариковые ручки с красной и зеленой пастой, бумажные носовые платки, наполовину пустая упаковка аспирина, блокнот, полуразмотанная кассета.

– Бинго! – сказала Робин, вытаскивая кассету из груды вещей. – Сейчас посмотрим, что там. Готова спорить, что-то ужасное.

Зашуршала сматываемая лента; я открыла блокнот и, сгорая от любопытства, села на край кровати. И тут же его захлопнула. Что, если?.. Я посмотрела на Робин, поглощенную лентой, и снова открыла блокнот. В нем оказалась сложенная пополам газета. «Наша дорогая Эмили, – гласил заголовок на первой полосе. – Необходимо найти ее убийцу».

– Готова? – спросила Робин. Я кивнула, и она засунула кассету в мой старый магнитофон.

Шелест продолжался, минуты шли. Мы сидели в тишине, глядя то друг на друга, то на проигрыватель.

– Там ничего нет, – сказала я.

– Ш-ш-ш.

– Эмили, – раздался из проигрывателя голос декана. Мы застыли. – Минута в минуту.

– Здрасьте, сэр, – послышался девичий голос. Немного сдавленный. Чуть более хриплый, чем у меня, и пониже, позвучнее. Естественно.

– Я же говорил, зовите меня Мэтью, – откликнулся он. Снова шорох, кто-то поправляет микрофон. – Как поживает любимая ученица?

Я вздрогнула: знакомые слова, с ними он обращался ко мне. Робин подняла голову, блеснули темные глаза, как в тот вечер – вечер ритуала. Я почувствовала, что у меня перехватывает дыхание, что я не одна, возникло ощущение полета, воспоминание о страшном – и назад, к магнитофону.

– Хорошо, благодарю вас, – вновь прозвучал голос Эмили, глухо, с неким подтекстом, смысла которого я не могла понять.

– Прекрасно, прекрасно. Рад слышать. – Откашливание. Нервное. – Ну так как, удалось обдумать то, о чем мы говорили?

Молчание, долгое и нервное. Я посмотрела на Робин, кожа на шее и руках пошла пупырышками.

– Робин… – начала я. Она прошептала нечто, похожее на «не надо», хотя к кому это было обращено, ко мне или к Эмили, не поняла.

– Я не смогу, сэр, – проговорила наконец Эмили. – То есть я хочу сказать… не хочу.

Я услышала долгий скрип закрывающейся двери приемной, обозначающий время – шесть вечера, знакомый звук, сигнализирующий о начале наших вечерних посиделок. Декан снова откашлялся, прочистил горло.

– Могу ли поинтересоваться, что заставило вас передумать?

– Просто… это неправильно. – Очередная пауза. – И по совести говоря, мне кажется, с вашей стороны несправедливо задавать такие вопросы.

Мне почудилось, что я услышала звук шагов миссис Коксон в коридоре, впрочем, не уверена. Может, дело просто в том, что я слишком хорошо знаю распорядок ее действий; и голос его хорошо знаю – этот мягкий тембр, когда он говорит со мной.

– Ох, Эмили… Мне очень жаль! А я-то надеялся…

Микрофон снова зашуршал, и после – ничего. Полная тишина, только пустая пленка крутится. Мы с Робин тупо смотрели на магнитофон, дожидаясь, когда вращение остановится с глухим мертвенным щелчком.

Робин дрожащими руками, бледная как мел, открутила ленту назад и снова запустила запись. Она взяла полупустой стакан, поднесла ко рту, но пить не стала. Я догадалась почему: чтобы не выдать дрожания губ, проглотить слезы.

Я потянулась к ней – она, точно ошпаренная, отпрянула назад.

– Он… – начала Робин и посмотрела на меня, беспомощно, взывая к пониманию.

– Он – что? – прошептала я, хотя ответ, видимо, знала.

Она отвернулась, посмотрела на кассету, затем вновь перевела взгляд на меня.

– Глупая сучка, – сказала она. – Глупая, глупая сучка.

Я вцепилась в край кровати и закрыла глаза. «Ненавижу тебя, – подумала я, и тут же: – Может, она и права».