Мирянин - Алла Дымовская

– Не выходит! И все тут! – пояснила мне Олеська и в испуге развела руками.

Как бы я ни относился к Крапивницкой, но в данный момент ей посочувствовал. И без того на Олеськину голову свалилось немало, а тут еще неизвестная неприятность. С Юрасиком, коего она добровольно вызвалась опекать.

– А что все же случилось? – спросил я Крапивницкую, раз уж она выразила готовность общаться. – Вы поссорились?

– Что ты! Я по-соседски хотела зайти. Ты же сам сказал, что Юрасик сам не свой. И вот, зашла! А он меня за шиворот и выставил вон! И давай орать. Что всех поубивает, если к нему еще сунутся. И запер дверь на ключ. А я испугалась, – поведала мне Олеся и собралась пустить слезу.

– Леся к нам прибежала. И рассказала. И мы поняли, что с Юрием Петровичем случилась беда, – коротко, глядя в сторону, пояснила мне Наташа. – Вот уже полчаса стучим, уговариваем. Сначала он молчал, теперь хоть матерится, и то слава богу! Но все равно никого не хочет видеть и не открывает. Мы уже просились и все вместе, и поодиночке.

– Так уж и никого? – вдруг спросил я, не совладав с собой. Ну и пусть. Она была виновата первая, когда почувствовала и отвела глаза, и стала смотреть мимо меня. А значит, ее смущение передо мной позволило мне стать ее судьей. – Даже тебя? Это странно.

Слова мои прозвучали не вызывающе, куда там! А намного хуже. Угроза и обвинение во всех грехах, мое страдание от того, что я знаю, тихий вопль палача – вот как это было.

– Даже меня, – ответила она. И согласилась. (Я бы прибил ее тотчас, если бы мог поднять на нее руку.)

– Мне надо поговорить с тобой! – потребовал я. – Сейчас же!

– Хорошо, – опять согласилась она. Но никто из нас не тронулся с места.

Мы все еще стояли перед дверью, и Тошка продолжал колотить в нее редкими равномерными ударами, чтобы не злить чересчур Юрасика. И Крапивницкая металась взглядом туда-сюда, не зная, прислушиваться ли к нам с Наташей из любопытства, или помогать увещевать Талдыкина.

– Не хочешь со мной, давай на троих сообразим! – предлагал через дверь Тошка. Он, кажется, напрочь позабыл про свою органическую несовместимость с Талдыкиным, сейчас главное для Антона была – мужская солидарность в несчастье. – Вот и Леха, то есть, Алексей Львович пришел. Ему тоже с похмелья плохо. Может, откроешь?

Ливадин выразительно просигналил мне обоими глазами, мол, не молчи, подтверди мысль.

– В самом деле, Юрий Петрович. Я с похмелья и все такое. Мне стоять тяжело. Ты впусти, – обратился я к запертой двери, в надежде на сострадание ко мне Талдыкина, как коллеги-выпивохи. Хотя при одной мысли, что мне придется пить спиртное, я чуть не сблевал на ковер.

– Лексей Львович! – вдруг раздался из-за двери вполне человеческий голос, даже без матюков (очень жалобный голос, я бы сказал). – И ты здесь? Мне очень нужно с тобой поговорить, только сейчас я не могу!

– Хорошо, поговорим, когда сможешь, Юрий Петрович! Только, чур! В ванной не топиться, в розетку пальцы не совать, вены не резать. Обещаешь? – Я наугад перечислил пришедшие мне в голову способы суицида, так, на всякий случай. Хотя именно граждане, подобные жизнелюбу Юрасику, никогда не станут творить над собой насилия, но чем черт не шутит. Тем более, я не знал, что же все-таки стряслось.

– Будь спокоен! – как-то зловеще прозвучало с той стороны. – А сейчас скажи всем, чтоб проваливали отсюда, или я не ручаюсь…!

Мы и провалили, несолоно хлебавши. По пути в номер к Ливадиным обсуждали на все лады, какая такая жуткая беда могла разразиться над нашим Талдыкиным, ничего не надумали, но всем было тревожно. Мы и сами не заметили, как стали говорить «наш Талдыкин» или «наш Юрасик», это вдруг сделалось естественным. И я подумал, что вовсе не шутят мудрые люди, когда говорят – общие несчастья сближают даже противоположности. В обычных обстоятельствах мы отдохнули бы на Мадейре и после расстались бы без сожалений, как случайные люди. И все, наверное, пошли бы своей дорогой. Мы в одну сторону, Юрасик – в другую, а девушка Вика – в третью. И может, изредка Никита сообщал бы нам: «А помните Талдыкина? Так вот он…» И мы бы слушали и припоминали, но без большого интереса.

Теперь все было иначе. И само возвращение в Москву казалось нам столь далеким и призрачным, что никто не жил уже родными столичными категориями, не строил планы и не сетовал на промедление. Наш путь пересекли два трупа, и оба лежали неотмщенные, и в их незримом присутствии невозможно было говорить о мирских делах. Мы словно переселились незаметно в иную жизнь, в параллельный мир, который был отделен от нашего не только тысячами километров, но и миллионами лет. И прежний круг существования стал нам отныне недоступен, как вчерашний день. Настоящий наш мир состоял теперь из пяти человек и одного проводника в царство мертвых, инспектора Харона ди Дуэро, но ни у кого из нас не имелось медной или золотой монеты, чтобы умилостивить его и заплатить за перевоз. И мы поневоле сплотились в одно общество, а когда столь разные люди вынужденно становятся чем-то единым, то противоречия рано или поздно разнесут их союз в клочья, и тогда жди еще одной, настоящей беды. А может, даже и не одной.

В люксе у Ливадиных я выпил ледяной воды из холодильника, и сказал: душно, пойду гулять. Наташа вызвалась меня сопровождать. Тогда и Крапивницкой не осталось ничего другого, как уйти к себе, а Тошка немедленно углубился в спортивные новости по Интернету. И даже намекнул аккуратно, что нам с Наташей не обязательно возвращаться скоро.

– А за Талдыкина не надо переживать, – сказал Ливадин нам в спины, – к ужину выйдет, вот помяните мое слово. Голод, он и волка из лесу выманит. – Он то ли пытался успокоить нас, то ли самого себя, то ли нашу коллективную, бессознательную совесть.

Мы вышли с центрального входа на тенистую крутую улицу, петлей сползавшую к океанской набережной. И остановились на тротуаре рядом с швейцаром, не зная, повернуть направо или налево. До этого мы с Наташей не сказали друг другу ни слова, вообще не издали ни звука, а шли рядом, как пионеры на прогулке, только горна и барабана не хватало. Руки – вдоль туловища, ноги – в маршевом ритме, голова, как деревянная, зрит только вперед.

– Давай пойдем в ту сторону, – указал я направо от себя. Молчать мне было нельзя, чем больше я безмолвствовал, тем больше во мне поднимался, как ржавая накипь, какой-то лютый гнев, разбавленный обидой. А ссоры я не хотел.

Мы свернули направо, как я и предлагал, но через десяток шагов остановились. Точнее, остановился я. Наташа не предпринимала никаких самостоятельных действий и все еще молча и покорно шагала рядом. И я не выдержал. Прекратил наше бессмысленное движение, затормозил под каким-то развесистым платаном, прямо у дороги.

– Ну, довольно. Невозможно так-то, – вдруг понес я жалобную околесицу. – Издевательство над человеком разумным – вот как это называется.

– Леша, ты о чем? – спросила она (и впрямь, речь моя была темна и в стороне от смысла).