Девятая могила - Стефан Анхем

– Я не знаю, – сказал Юаким Хольмберг и почесал рану на шее от собачьего поводка.

– Не знаешь – в смысле не помнишь, или не знаешь в смысле не знаешь? Или в смысле, что ты не в силах отвечать? – спросил Фабиан, который сидел напротив вместе с Малин и чувствовал, что начинает раздражаться.

– Не знаю, – Хольмберг опустошил банку кока-колы и поставил ее на стол рядом с другими выпитыми банками.

Они больше двух часов сидели в комнате для допросов и бились с Юакимом Хольмбергом, отвечавшим «я не знаю» на большинство вопросов. Кислород давно кончился, и воздух, которым они дышали, циркулировал так много раз, что Фабиан даже не хотел думать о том, в каких местах он побывал.

Вдобавок ко всему ему удалось вздремнуть только три часа, и он только и ждал, что объявится Соня. У нее наверняка ужасно испортится настроение, как только она узнает, что он уже ушел из дома и, возможно, будет отсутствовать все выходные. Он не рассчитывал на то, что она поймет написанное им объяснение, которое положил на ее ночной столик.

– Похоже, ты не так много знаешь, – сказал Фабиан и попытался проигнорировать, что Хольмберг безо всякого стеснения засунул указательный палец в одну ноздрю. – Ты вообще что-нибудь знаешь? Например, как тебя зовут. Хотя бы это ты знаешь?

Юаким Хольмберг, не отрывая глаз от стола, вытащил козявку и теперь держал ее в воздухе между большим и указательным пальцем. – Куда мне это девать?

Фабиан переглянулся с Малин и отметил, что ей так же отвратителен человек по другую сторону стола, как и ему.

– «Я не знаю». Узнаешь? – Он встал и начал ходить кругами по комнате. Еще немного, и у него будет клаустрофобия. – Я не знаю. Я не знаю. Я не знаю. Но между тобой и мной есть различие. Или, точнее сказать, одно из всех миллионов различий, а именно то, что я говорю правду. Я, черт возьми, понятия не имею, что такие, как ты, делают со своими мерзкими сопливыми козявками, и я не уверен, что у меня есть желание это узнать. – Он встал за Хольмбергом и оперся о спинку его стула. – Малин, что скажешь? У тебя есть какое-нибудь предположение?

Малин пожала плечами и покачала головой, не меняя выражения лица.

Фабиан видел по ней, что она совсем не согласна с его линией. Конечно, он вышел за рамки. Ну и бог с ним. Он больше не в силах сдерживаться.

– У нас был один такой в классе, настоящий подонок, – продолжил он. – Тебе, пожалуй, он бы понравился. Он обычно их съедал. И не только свои собственные, но и чужие. И утверждал, что это вкусно. Может быть, в этом что-то есть? Что скажешь?

Юаким Хольмберг проигнорировал слова Фабиана, прилепил козявку к пустой банке из-под колы и потянулся за новой банкой.

– Нет, об этом забудь. Больше никакой колы, – Фабиан схватил банку. – Пока ты, черт возьми, не расскажешь, что произошло.

– Я же рассказал. Я сидел на своем троне…

– Ты хочешь сказать, в кресле.

– Да, и…

– Ласкал самого себя. Мы это поняли.

– Нет, я только собирался, но не успел зайти так далеко.

– Ну, как скажешь…

– Фабиан, я могу с тобой поговорить? – Малин кивком попросила его выйти вместе с ней и закрыла за ними дверь. – Что на тебя нашло? Что ты вытворяешь?

Фабиан перевел взгляд на подвешенный к потолку телевизор, который как раз транслировал проходившую пресс-конференцию. Херман Эдельман сидел на подиуме за гроздьями микрофонов слева от начальника Главного полицейского управления Бертиля Кримсона. Справа сидел Андерс Фурхаге из Полиции безопасности и говорил о том, что нельзя исключать версии о теракте. Поэтому у нескольких политиков усилена личная охрана, и уровень угрозы в стране повысился с 2 до 3 по пятибалльной шкале.

– Фабиан? Что-то случилось? – Малин попыталась встретиться с ним глазами.

Его первым порывом было изобразить непонимание. Но он слишком хорошо знал ее тон и брошенный на него взгляд. Она не отступит, пока он не сдастся и не признается.

– Случилось, не случилось. Не знаю… Прости. Я… – Он закрыл глаза и стал массировать виски. – У нас с Соней сейчас не все гладко, и я, честно говоря, не знаю, как пойдет дальше. И сегодня ночью… я глаз не сомкнул.

– А ты думаешь, я сомкнула?

Фабиану показалось, что его окатили ушатом холодной воды.

– Тогда могу сказать тебе вот что: мало того, что я устанавливала личность этого подонка. Благодаря двум моим драчунам последние недели я практически не смыкаю глаз в прямом смысле этого слова. Но это не значит, что я могу притащиться сюда и вести себя как сволочь.

– Да, ты совершенно права, – сказал Фабиан, который не мог с ней не согласиться. – Я просто-напросто его не перевариваю. Что-то есть во всем его…

– Да, он мерзкое ничтожество, делающее странные вещи, о которых лучше не слышать. Но он не убийца. Не он разрезал министра. Его даже нет в ролике с камеры наблюдения.

– Я знаю. Но почему он все скрывает и отказывается рассказывать?

– А он не отказывается. Это ты не слушаешь.

– Не слушаю что? Он только и говорит, что не знает. Снова и снова…

– К тому же ты неправильно задаешь вопросы. Поэтому с этой минуты допрос буду вести я.

Они вернулись в комнату для допроса, где Хольмберг опять засунул указательный палец в нос.

– Ладно, Юаким, начнем сначала, – сказала Малин, закрыв дверь за Фабианом. – Ты только что сел на твой так называемый трон и хотел немного поразвлечься. – Она открыла банку колы и протянула ему. – Но тут что-то произошло.

Хольмберг влил в себя больше половины банки, громко рыгнул и кивнул.

– Но что, я не знаю. – Он замолчал, и Малин никак не прерывала тишину, которая ширилась и наконец заполнила каждый уголок в комнате. – Мне показалось, что в холле раздались какие-то звуки, но я не был полностью уверен, – продолжил он. – Я настроил стерео и только что включил фильм.