Театральная история - Артур Соломонов

Артисты не без гордости потупили взоры.

– Люблю я театр, – сказал Сильвестр.

– Что-то не похоже! – обиженно вскрикнул Балабанов, испугался своей дерзости и сделал вид, что увлечен широким правым рукавом своего кимоно.

– Думаешь, я поступаю неправильно? – вдруг спросил Андреев.

Балабанов смутился. За десять лет службы в театре его мнением интересовались впервые. А слово «думать», обращенное к нему, звучало как-то противоестественно. Даже он это почувствовал.

– Я задал вопрос.

– О люди! – зашептал Балабанов спасительную шиллеровскую цитату. – Порожденья крокодилов…

Легкий смех пробежал по актерской стайке. Засмеялся и Сильвестр.

– И все же я задал вопрос.

– Быть или не быть – вот в чем вопрос! – неожиданно ответил Балабанов, ободренный смехом Сильвестра.

Артисты расхохотались – еще легче, еще свободнее.

– Не бросайте нас, – попросил слуга принцессы Турандот.

Сильвестр вздохнул. Лишь трое из восьми актеров поверили в искренность этого вздоха.

– Увы, – снова вздохнул режиссер, и верующих осталось всего двое. – Иначе я не могу.

– Мы слышали про атакующий театр, – продолжал свое отчаянное наступление Балабанов.

– Вы и об этом знаете! Не удивлен. Вот что я скажу: ты, Балабанов, настоящий гренадер. Ты будешь в авангарде атакующего театра.

– Да? – глаза актера засветились счастьем.

– Обещаю! – сказал Сильвестр, и все собравшиеся, кроме Балабанова, почувствовали, что обещания он не сдержит.

Сомнений ни у кого не осталось: раз Сильвестр так легко соглашается с Балабановым, значит, он уже попрощался с этим театром. Это не ход в его игре. Это твердое решение. Никто из присутствующих ему больше не нужен.

– Но атакующий театр – это такая дальняя перспектива! – весело сказал Сильвестр. – А на ближайшее время план вот какой: я закачу несусветный банкет! Вы еще будете благодарить судьбу, что она дала вам повод для такой грандиозной пьянки!

– А когда? – заинтересовался Балабанов, и тут уже хохот беспрепятственно вырвался на свободу. Он подвел черту в истории этого театра. Артисты впервые так хохотали вместе со своим режиссером. Легко. Свободно. Не думая о произведенном впечатлении. О том, кто как выглядит и кто кого пересмеёт. Сильвестр Андреев и подданные принцессы Турандот, смеясь, расставались со своим прошлым.

Сильвестр открыл дверь в кабинет, где его ждал господин Ганель – он пришел без приглашения.

Смерть Преображенского Ганель переживал очень тяжело. Едва узнав о случившемся, он затосковал и заметался по своей квартире, выкрикивая: «Бессмысленно, все бессмысленно». И наутро переехал к своему другу, бывшему коллеге из Детского театра, который специализировался на ролях котов: старик дворник из «Кошкиного дома», «Кот в сапогах» и другие всемирно известные персонажи из семейства кошачьих. Втайне он мечтал о роли Багиры из «Маугли». Но мечтой своей делился только с Ганелем. Ждал предложения, уже много лет ждал. В прошлом году решился намекнуть своему режиссеру, подарив ему книжку Киплинга. Но тот, конечно же, ничего не понял. Только игриво спросил у затаившего дыхание актера: «На медведя Балу метишь? Это ты, брат, замахнулся, – и погрозил пальцем, а потом доверительно сообщил: – Я вообще в наши спектакли медведей вводить не буду. Вот в этом твоем "Маугли" Балу воюет с рыжими собаками… Он еще и стареет, видит плохо, слышит еще хуже… Давай лучше подальше от политики». С мечтающим о Багире артистом господину Ганелю было не так тоскливо. Друг рассказывал о своих крохотных радостях и горестях, и карлику казалось, что мир не так уж плох. По крайней мере, не так уж серьезен.

Карлик вскочил навстречу вошедшему Сильвестру и сказал:

– Завтра похороны Сережи…

Сильвестр помрачнел. Сел в кресло. Посмотрел на господина Ганеля с тяжелым недоумением. «Зачем ты об этом? – прочел его мысли телепат. – Мы что, должны сейчас пасть друг другу на грудь? И горько причитать – вот это был артист, кого мы потеряли, какой талант…»

– Извините, не понимаю, зачем я так сказал. Совсем о другом хотел, это вырвалось спонтанно, само, без ведома, – залепетал господин Ганель.

Он действительно хотел говорить о другом. Но постоянно думал о той аварии еще и потому, что его мучили слова Сергея, которые тот презрительно крикнул в церкви: «Так могло поступить только мстительное убожество!» Эти слова оказались последними, которые Преображенский сказал господину Ганелю. После этого в течение нескольких недель Сергей только вежливо здоровался с ним на репетициях.

– У меня для вас подарок! Вот это я хотел сказать!

– Подарок? Ты знал?

– Сильвестр Андреевич, я же…

– Ты же телепат, – Андреев показал господину Ганелю на стул. – Садись.

Господин Ганель присел. Посмотрел робко. Было видно, что он принимает важное решение.

– Хорошо сидим, – сказал Сильвестр после минуты молчания.

Ганель протянул Сильвестру тонкую пачку бумаги. Десять листов. Андреев взглянул на заголовок. На первой странице огромными буквами было напечатано «Изгнание Ганеля». Взгляд Сильвестра потребовал объяснений.

– Здесь ваша речь слово в слово. Я тогда был оскорблен, унижен, но чувствовал, что передо мной открывается новый мир. И мне не войти туда по-другому. Здесь не только ваша речь, но и мои чувства. Все чувства, которые вы пробудили во мне, – он подумал и добавил почти шепотом. – Знаете, я никогда так много не чувствовал.

Сильвестр взял бумаги. Открыл первый лист. Большими буквами было напечатано: «Вчера я услышал историю настолько печальную, что, возможно, поэтому и наступила осень».

Начало второго листа: «Так не может долго продолжаться в жизни существа, которое никогда не встанет вровень с другими – с теми, кто его вроде бы и принимает, и привечает».

Начало третьего: «Он оттолкнулся от берега башмачками с загнутыми носами и изящными бантами, погрузил голову под воду и… его парик поплыл к центру пруда».

Начало четвертого: «Подчиняться вдохновению – очень рискованно. Но мы обязаны экспериментировать с нашими душами – иначе какие же мы артисты?»

На этом цитирование речи Сильвестра заканчивалось. И дальше мелким шрифтом шло описание чувств господина Ганеля. Долгая, богатая история его чувств на протяжении службы у Сильвестра. Союз режиссера и актера. Подготовка интермедии, которая так и осталась невоплощенной. Разговоры в этом кабинете.

Андреев был ошеломлен.

– Знаешь, Ганель, – сказал он, – что написано на воротах Дантова ада?

– Не бывал, – без улыбки отшутился карлик, неотрывно глядя на Сильвестра.

– Там написано: «И меня создала вечная любовь».

– Почему вы это?

– Для тебя ведь это был ад.