Театральная история - Артур Соломонов

Александра очаровывали воспоминания о плевке. О великолепном, свободолюбивом плевке официанта, посланном в суп Ипполита Карловича. Их было четверо: прячущийся в коридоре Александр, нерешительный Мориц, его коллега-смельчак Артемий и дымящаяся тарелка. И тут их стало пятеро: плевок, как батискаф, отправился исследовать суповые глубины. Но разбился о поверхность темных вод, предсмертно окружил неровный кусок гриба, элегантный ломтик картофеля – и растворился абсолютно. Однако, исчезнув в суповых недрах, он не утратил своего высокого смысла, продолжая оставаться символом классовой ненависти.

«Не так давно частица этого лихого официанта переселилась в Наташу, – не без злорадства подумал Александр. – И передаточным звеном выступил Ипполит Карлович». Эта мысль так его развеселила, что он истерически, неожиданно визгливо захохотал. Марсик, тихонько лакающий на кухне воду из блюдца, вздрогнул своим черно-белым телом. Не зная, как еще выразить болезненное ликование, Александр с весьма деловым видом сел за стол, раскрыл дневник, потер шариковой ручкой неровно выбритую щеку, и строки понеслись:

«Разве можно высокомерно задирать нос, когда все мы существуем в удручающей, кошмарной близости? Знает ли Наташа, что в ту ночь в особняке отведала плевок официанта? Знает ли Ипполит Карлович, сколько меня той же ночью перешло ему в дар? Ведь всякий, кто целует Наташу, соединяется со всем, что пропутешествовало сквозь ее рот, с тем, кто оставил в ней свою слюну, кто кончал ей между губ… Привет вам от меня, Ипполит Карлович, причем – горячий!»

Александр отбросил ручку в угол стола. «Хватит! Вздора хватит!» – решительно шепнул он, но уже через секунду схватил ручку.

«Но разве только во мне дело? Ипполит Карлович причастился и к ее омерзительно-смиренному мужу. Но разве только в муже дело? Он сроднился со всеми поглощенными ею йогуртами и салатами, пищей диетической и не очень. Но разве только в пище дело? Ипполит, будь он проклят, Карлович, познал даже рвотные массы, что исторгла моя подруга после невоздержанности на банкетах…»

Александр от волнения покрылся красными пятнами. Он тяжело дышал – развенчание кумира давалось нелегко. Процесс расставания для него не закончился: каждая минута передавала следующей, как эстафету, мысль о Наташе. Александр попытался ввести в это бесконечное расставание хоть небольшой элемент игры. «Тот, кто узнал ее после меня, узнал и меня… Выходит, той ночью Ипполит Карлович и до меня добрался? То-то я себя неважно чувствую…»

Получилось. Крохотное, но эпохальное событие: он впервые за последние дни попробовал пошутить. И не пытаясь вчувствоваться – лучше ему стало от этой первой остроты после несчастья или, напротив, гаже, – Александр продолжил писать: «Я узнал всех, кто наследил в моей подруге. Весь лихой мужской ансамбль ее имени. Ансамбль? Нет. Это акробаты, которые демонстрировали высший пилотаж во владении своим и ее телом. Это кулинары, которые слизывали с нее взбитые сливки и горячий, предельно горячий шоколад. Это армия импотентов, которая безуспешно билась у самых ее врат… Я узнал их всех, всех граждан ее сексуального государства, когда узнал ее».

Александр прекратил писать, заметив, что он словно произносит публичную речь. Как будто где-то рядом находится чуткая к его словам аудитория оскорбленных своими подругами мужчин-единомышленников. Мелькнула догадка: «Я пишу, чтобы скрыться от самых главных и страшных своих мыслей. Бумага зовет не к самоуглублению, а к побегу от себя. Так чем же я сейчас занимаюсь?» – спросил себя Александр, пытаясь быть хотя бы с собой максимально честным.

Он вспомнил, как в пятом классе его друг советовал бороться с безответной любовью. Перед глазами возникла щедро усеянная веснушками физиономия школьного товарища, на которой, как знак причастности к простонародью, красовался нос-картошка. Своеобразный крестьянский герб. Тогда его друг, приблизив нос-герб к уху юного Александра, открыл нехитрый секрет борьбы с любовью: «представь, как царица твоих грез какает».

По сути, он сейчас следовал совету своего школьного приятеля. Александр снова захохотал, но Марсик уже не испугался. Кот сильно поумнел за последние полгода и знал: если хозяин один раз издал этот малоприятный рокот, то уж наверняка издаст его снова и снова. Знал Марсик и то, что вскоре из комнаты раздадутся звуки иные – прерывистые вздохи и всхлипывания, то, что у людей именуется рыданием. Тогда он намеревался медленно пробраться в комнату и долго смотреть на Александра своими мерцающими глазами.