Театральная история - Артур Соломонов

Стук колес аккомпанировал ее мыслям. Она, понимая, какой хаос чувств начинает бушевать в ней, спасалась тем, что шептала монологи Джульетты. Жизнь и смерть этой тринадцатилетней девочки были ей более понятны, чем то, что происходило с ней.

Рука Александра со все большей легкостью порождала слова. Грешным делом он начал подумывать – не стать ли ему писателем? По крайней мере он все настороженнее относился к делу, которому отдал жизнь. «Я читаю, упорно читаю, хоть мне и часто скучно, жизнеописания святых. Так вот! Замечательные слова я там нашел: "держаться в вере". Сколько упражнений, ухищрений существует для того, чтобы держаться в вере! Разработаны тактика и стратегия борьбы с соблазном. Чтобы держать в памяти сердца те мгновенья, когда Бог явил себя».

На кухне голодно мяукнул Марсик. Александр понял, что за чтением святых книг совсем забыл о нуждах своего питомца. Вышел на кухню, подхватил голодающее животное на руки и поцеловал в нос. Но кот не ответил любовью на любовь – ему была нужна не ласка, а еда. Александр положил неистово размахивающего хвостом Марсика на пол, открыл холодильник и понял, что ничего кошачьего там нет.

Разве что сметана?

Александр вытащил пол-литровую банку жидкой сметаны и вылил ее в кошачью миску. Всю. Марсик благодарно заурчал и с голодным азартом воткнул морду в сметанное озеро.

Наконец пир Марсика, как все хорошее, закончился. Александр, удовлетворенный сытым видом кота, продолжил свои театрально-религиозно-любовные исследования.

«Веру поддерживают молитвами, службами, постами. Поддерживают ее и общением между верующими, которые уверяют друг друга, что Бог есть.

В театре существует отточенная веками техника пестования таланта и удержания вдохновения. Любовь же, возникшая однажды, оказывается оставленной на произвол судьбы. И нет сомнений, что судьба этот произвол обязательно применит – рано ли, поздно ли.

Смешно сказать, чем мы подпитываем свою любовь, какими способами мы ее бережем и растим!

Я решился на иное. Как монах обороняет свою веру от соблазнов, так я буду оборонять свою любовь. Как актер взращивает образ, лелеет, обдумывает во всех деталях, отсеивает лишнее, так и я буду взращивать свою любовь.

Я буду держаться в любви, как актер в образе. Сначала! А потом, когда научусь любить, я буду держаться в любви, как в вере.

Есть система управления вдохновением – система Станиславского. Нас ведь не смущает – ах, он посягнул на божественное!

Необходимо создать систему удержания любви. Я посвящу этому оставшееся у меня время».

Денис Михайлович, лежа в постели рядом с Наташей, впервые за несколько недель позволил себе протянуть руку.

Наташа ощутила, как ладонь мужа робко коснулась ее запястья. Поднялась выше.

Плечо.

Шея.

Волосы.

Наташа вскочила с кровати.

Денис Михайлович забормотал: «Извини, извини».

Наташа села на кровать.

Вгляделась в темноту – даже глаз Дениса Михайловича не было видно. Похоже, он их закрыл, не желая видеть, что предпримет его супруга.

А Наташа не знала, что можно предпринять.

Разводом она уже грозила. Уходила. Изменяла. Жила с другим. И вот она снова рядом с этим всепринимающим «пустым местом».

Наташа, не ведая того, назвала своего мужа так же, как ее называл Преображенский.

Ей страстно захотелось на сцену.

Она легла на край кровати.

Денис Михайлович старался не дышать, чтобы ничем не проявить своего присутствия. О том, чтобы снова отправить руку на разведку, он и не помышлял.

Такое путешествие он попробует предпринять только через несколько недель.

Он был бесконечно унижен.

И счастлив.