Ведьмин ключ - Глеб Пакулов

Весна в тот год пришла рано. Амур как-то неожиданно взнялся, быстро отшумел шугой и отторосил. Начальство торопило с подготовкой судов к навигации – шутка ли, почти на месяц раньше сроков вскрылась река. На сборы и подготовку к первому рейсу на настоящем большом пароходе оставалось совсем мало времени. Котька приходил домой поздно, пропахший горелым маслом и мазутом, с руками, как, смеясь, говорила Вика, навечно негритянскими.

Однажды, тихим апрельским вечером, подходя к дому, Костя увидел Вику. Она сидела на крыльце, по-старушечьи подперев голову рукой, в другой держала конверт. Котька подбежал, присел рядом и в нетерпении и страхе крикнул:

– Да что в нём?

– Отец нашёлся, прочти. – Вика протянула ему конверт.

– Ну так и радуйся, а то напугала прямо.

Вика почти зло посмотрела на Котьку:

– А я и радуюсь! Мы скоро уедем в Ленинград!

После снятия ленинградской блокады Котька думал о её отъезде, но это будет где-то там, потом… Сейчас он смотрел на Вику, ясно понимая, что она уходит от него навсегда, в другую, недоступную для него, жизнь, с дворцами, каналами, музеями, о которых она так восторженно рассказывала. И Котька заплакал, заплакал горько, навзрыд, не таясь и не стесняясь…

– Не плачь, – успокаивала Вика. – В Ленинграде много речных, морских и всяких училищ. Поедем вместе, не плачь.

Он кивал головой, размазывал ладонью по лицу чёрные слёзы. Успокоившись, сказал как о чём-то очевидном:

– Забудешь ты нас со своими мостами, фонтанами-шутихами…

– Да нет там уже никаких шутих! – вскричала она и совсем тихо добавила. – Да и самого Петергофа, говорят, тоже нет.

– Ну так оставайся! – в отчаянии крикнул Котька, хотя понимал, что это невозможно, да и не нужно.

Без Вики началась совсем иная полоса в Котькиной жизни, и всё, что было в ней до её отъезда, всё, что ему хотелось заново пережить, каждая мелочь, связанная с Викой, ещё долго-долго в воспоминании являлась ему ярче, полнее и необыкновеннее.

В первых числах мая Ваню Удодова, Васю Чифунова и еще нескольких парней из посёлка вызвали в военкомат и объявили об отправке в военное училище. Эшелон уходил через два дня, но призывников сбили в одну команду и до отправки держали в городском клубе. Общаться с родными было строго запрещено. Родные прибоем шумели под окнами, ребята рвались к ним, но дежурные из солдат были неумолимы – нельзя, приказ.

Ранним солнечным утром призывников построили во дворе клуба и колонной – четверо в ряд – повели к сортировочной. Народ окружил колонну и так сопровождал до эшелона. Здесь ребят распустили – попрощаться с родными – и ровно через час сигналом собрали по командам, рассадили в теплушки. Новый эшелон лихих дальневосточников покатил на запад, и никто не знал, достанется ли им добивать попятившихся оккупантов либо, как уверял начальник эшелона, охранять уже мирное небо Отчизны.

…Филипп Семёнович идёт рядом с набирающей ход теплушкой, что-то кричит Ваньке, машет шапкой… Поезд набирает ход и вылетает к реке. И вот уже поблескивающий паровозик, как игла, прошил ажурные фермы моста, протащил сквозь них красную нитку состава и пропал из виду. Дым долго клубился, путаясь в стальных тенётах, наконец выпрастался из них и приник к воде, расслаиваясь на тонкие пряди. Амур слюдисто блестит, вскипает водоворотами, мнёт отражённую в ней белую накипь облаков и проворно бежит к вечной судьбине своей – океану.

Котька не провожал друзей, да и не мог. Постигая ремесло судового машиниста, он теперь проходил практику на двухпалубном грузопассажирском красавце пароходе «Профинтерн»…