Ведьмин ключ - Глеб Пакулов

Старик сказал правду. В старом урмане они нашли свежевырытый шурф.

– Ну, лезь, брат, показывай, какое оно, золото завещанное, – потирая ладони, приказал Василий. Цепко глянув в глаза Семёна, добавил: – А может, нетука ничего. Померещилось старому, али ты пошутковал. Бывает.

– Ты тут смотри не нашуткуй, – подтыкая полы шинели, огрызнулся Семён. – Слыхивал я о заживо погребённых.

Василий посерьёзнел.

– Ты чё, паря? – спросил, шевельнув нависшими бровями. – Убивцем не был. Полезай смело.

Семён заглянул в шурф. Присвистнул:

– Эка сколь землицы вымахал! Сажени три будет, холера. – Он раскорякой спустился в шурф, огляделся.

Куски кварца под ногами были разбиты болдушей, лежащей тут же, а по стенке наискосок белела найденная стариком жила. Нудно засосало под ложечкой, когда Семён поднял кусок породы и блеснуло на скудном свету вкраплённое в него золото.

– Ну чё там? – глухо, как в бочку, упал сверху голос.

Семён поднял глаза. Лохматым пятном нависло над ним лицо Василия. «Скажу – прихлопнет!» – тяжело ворохнулось в голове, и, унимая дрожь, заорал что есть мочи:

– «Чё» да «чё»! Темно тут! – Помолчал и уже спокойно: – Не разберу ничего. Какое оно, золото, отродясь не видывал, а тут, кроме камня белого, фиг один, браток!

– Брось сюда.

– Отколоть нечем! – снова заорал Семён. – А жила никак есть.

– А чтоб тебя, анчутку! – ругнулся Василий. – Вылазь!

Сунул Семён за пазуху кусок кварца, закарабкался из шурфа. Выбрался, отряхнул землю. Щурясь от разыгравшегося солнышка, весело разулыбался.

– Скалится, весё-ёлай! – отстраняя его от забоя, прикрикнул Василий.

– Погодь! – Узкой рукой Семён сунулся за пазуху. – Вот оно!

– Язви тебя-я! – задохнулся Василий. Он выхватил кусок породы и ошалело уставился на толстую, в карандаш, золотую прожилину, просекшую обломок кварца.

В тяжкой работе от зари до зари тянулись дни Семёна. Втянулся и он в старательскую лямку, окреп на сытых харчах. Побрасывая землицу, прикидывал – сколько там в его пае. Зол был в работе. Хвалил за это Василий, дивился жадности. Семён помалкивал, кайлил, уходя за день вглубь на три аршина. Поднятую бадьёй породу Устя в корзине отволакивала к речке, где Василий промывал пески, отделяя золотишко. Когда Устя возвращалась к шурфу за новым подъёмом, видел Семён над забоем её поволочные от устали глаза.

С того пьяного вечера ещё раз только привелось поговорить им наедине. Всюду сторожили их глаза Василия. Чуял таёжный человек, что неладным случаем занесло к нему в зимовье работничка, и был строг, не доверял в малом. Вечером показывал намытое за день и уносил прятать в тайную захоронку. Уходя, брал с собой Устю, но где-то на полдороге к тайнику оставлял дожидаться своего возвращения. Как-то надумал Семён подсмотреть за ним, но сторожко, по-звериному, почуял Василий слежку. Не спеша, как и всё делал, потянул из-за спины крымку-кремнёвку, приложился косматой щекой к прикладу на дальний шорох. Стланиками, где погуще, вернулся к зимовью Семён и с той поры перестал и думать выслеживать.

Однажды поутру проснулся Семён от грохота, подхватился в испуге с нар, вскрикнул. Солнце косым и ярким столбом ломилось в зимовье сквозь волоковое оконце, и оттого почудилось Семёну, что рухнула и лежит наискось зимовья золотистая от смолья матица. «Задавил, пришиб!» – омертвила мысль. Семён сковырнулся с нар и ещё не сморгнувшими сон глазами увидел Устю. Сидела она спиной к оконцу, чистила рыбину. Теперь же, отстранив руку с ножом, вполоборота глядела на Семёна, и столб света лежал на её плече.

Поднырнув в дверном проёме, с кремнёвкой в руке вошел Василий. Глядя в угол на сереющего подштанниками Семёна, похвастал хмуро:

– Во как фукнула. Вся ржавчина из ствола вон. – Прислонил ружьё к столу, усмехнулся. – Вскочил? Ну-ну. Крепко дрыхнешь. – Достал кисет, поинтересовался: – Зверя промышлял когда али как?