Альпийский синдром - Михаил Полюга

Утром, едва я появился на работе и успел выпить ритуальную чашечку кофе, раздался междугородний звонок. Но на этот раз, вместо безразличного, едва не механического голоса секретарши я узнал картавый голос Горецкого.

– Живой? Трудишься? – отрывисто спросил он и внезапно сменил тон с обычного, сухого и делового, на доверительный, человеческий. – Ну и ухой вчера накормил! Жирная, как… Два раза, пока доехал, бегал в кусты. Ты вот что, ты распорядись, чтобы твой Костюк сварил настоящую уху – на костре, с зеленью, как хвастал. Я в субботу опять приеду. Не жрать, на рыбалку! Ты-то хоть рыбак? Удочки есть? Вот, приготовь удочки, нарой червей. Что еще? Лодку не обязательно, зачем нам лодка? И проследи, чтобы твой водитель не болтал лишнего, больно физиономия у него прохиндейская.

В ответ я промямлил, что водитель накануне отпросился на выходные.

– Ну и что, что отпросился? – буркнул Горецкий и ехидно, с подначкой поинтересовался: – А ты что, прав не имеешь?

Права я имел, даже частенько садился за руль служебной машины, хотя это категорически запрещалось, но, несмотря на запреты и взыскания, многие районные прокуроры преступали это табу.

– Вот и хорошо! – верно расценил мое молчание областной и положил трубку.

А я, вслушиваясь в короткие гудки, внезапно вспомнил о нашумевшей в прокурорских кругах рыбалке в Крастышеве. В этот лесной район с речкой, славящейся чистой водой, рыбой и изобилием речных раков, Горецкий одним из первых назначил своего прокурора по фамилии Кирьяков, уроженца этих мест, молодого, неопытного, но весьма рьяного и горячего. И, как судачили злые языки, начал наезжать в район на рыбалку. Азартный и вспыльчивый, если что выходило не по его воле, Горецкий как-то раз остался недоволен мизерным уловом, и чтобы угодить капризному и властному гостю, Кирьяков вместе с отцом, не то местным лесничим, не то инспектором рыбнадзора, на следующий раз прихватили с собой электроудочку и пустили ее в ход.

Об этом мне поведал на последнем семинаре всезнающий Синюхин.

– Ему бы их приструнить, – прошептал мне на ухо он, кивнув в сторону Горецкого, восседавшего в президиуме с надменным лицом. – А он бегал по берегу и орал: где рыба, не вижу рыбы! Вот Кирьяков и сиганул с подсаком в воду, когда рыба пошла кверху брюхом, – как сиганул, так и шандарахнуло током. Отец бултых следом – спасать, а чтобы сперва провода отсоединить, не подумал. Тут и отца…

– Погоди, так ведь оба как бы утонули?

– Утонули – это для лохов. Горецкий подсуетился, нажал на кого надо, – судмедэксперт и состряпал нужное заключение. А менты, когда на место происшествия прибыли, нашего «рыбака» в упор не заметили. Не было там Горецкого, и все дела! Потому и похороны пышные организовал: всех наших согнал – районных и городских прокуроров, сотрудников аппарата, толкнул речь на кладбище, даже за поминальным столом сидел, весь такой траурный, скорбный.

Тут я вспомнил, как Горецкий, прощаясь с Кирьяковой, о чем-то долго, трогательно говорил, склонившись над нею долговязой, ладно скроенной и такой жизнерадостной, несмотря на печальную мину на лице, фигурой. А женщина потерянно стояла, понурив голову и безжизненно уронив руки, и когда на мгновение приподнимала к говорившему взгляд, мне казалось, что у нее черные, обуглившиеся подглазья. Но Александр Степанович, не замечая этой отстраненности, все говорил, говорил. Может, и на самом деле каялся, горевал, корил себя за две бессмысленные смерти? Может, и так. Но в таком случае, как объяснить, что и месяца не прошло после того трагического дня в Крастышеве, как он объявился здесь, в Приозерске, и заговорил о рыбалке? Значит, жизнь ничему не научила его? Значит, снова?..