Альпийский синдром - Михаил Полюга

Оттащив в сторону секцию штакетника, притороченную к столбу при помощи дверных петель и заменявшую дворовые ворота, я загнал «семерку» в гараж, вышел во двор и огляделся.

«Нет, нельзя сказать, что никаких перемен, – еще раз вздохнул я, зная достоверно, что лгу сам себе. – Крышу на гараже настелил, ворота навесил. А забор… что забор! Забор в последнюю очередь. И до забора дело дойдет, вот только закончу ремонт в доме. Достелю паркет – и тогда…»

Дом достался мне по наследству. Здесь я родился, провел детские годы, затем, после развода родителей, перебрался с матерью на съемную квартиру, а там подвернулась крохотная комната в кооперативе, и мы переехали туда. В доме остались бабушка и отец, а когда отца не стало, доживала свои дни в одиночестве бабушка. Ей перевалило за девяносто, когда ушла и она. А дом остался, пустой, затаившийся, как бы осиротевший.

– Не связывайся, – посоветовала мне мать, когда заикнулся, что хорошо бы затеять в доме ремонт и перебраться сюда, поближе к родным корням. – Хочешь получить головную боль? Продай эту развалюху, пока не поздно, купи квартиру и поживи в свое удовольствие. Частная собственность – такая гадость, такая гадость! Или твоя благоверная тебя научает? Ей-то оно зачем? Белы рученьки зачернить?

Мать преувеличивала, как и всегда, когда речь заходила о Даше. «Моя благоверная» молча пошла за мной, хотя, как вскоре понял, не была от моей затеи в восторге.

Мы с Дашей перебрались в дом, принялись обживаться и вместе с тем приглядываться и прикидывать, с какого конца подойти к ремонту. Дом был старый, немощный и как будто оглохший. Он понемногу садился, врастал в землю. Просыпаясь по ночам, я слышал треск проседавших вальков, шорох рассохшейся штукатурки, наглую мышиную возню под полом.

– Кто-то ходит? – тревожно приподнималась Даша и тормошила меня за плечо. А однажды призналась, что ей приснилась покойная бабушка: – Подошла, наклонилась и так внимательно, долго вглядывалась в лицо…

– Она что-то хотела? – спросил я, целуя жену во влажный со сна висок.

– Нет, посмотрела и ушла. Может, хотела узнать, кто живет в ее доме? Что смеешься? Да, узнала, что бабушка, а все равно жутко…

В другой раз сказала, что дом насквозь пропах лекарствами, при этом я увидел, как прерывисто забилась у нее на виске голубая жилка, бросился к окну, распахнул форточку, накапал в рюмку и дал ей выпить двадцать капель корвалола. А когда приступ аритмии миновал, сказал, что побороть запах можно лишь одним способом: содрать к чертовой матери старую штукатурку и оштукатурить дом заново, а на дощатый пол настелить паркет.

– Господи! – вздохнула Даша, вообразив предстоящий разор. – А как? За какие деньги?

– Вот этими руками! – гордо и весьма легкомысленно парировал я. – Не веришь? Погоди, сама увидишь. А пока… Ты только погляди, какой вокруг дома сад!

Но и сад оказался под стать дому: ветхий, нахохленный, безмолвный. А когда шумел в ветреную погоду или дождь шуровал по выгоревшим листьям – и тогда шум казался приглушенным, едва не кладбищенским, и какие-то светлячковые огоньки то вспыхивали, то гасли в одичалых зарослях малины и тощих кустах смородины.

Зато в пору цветения, в начале мая, распускались вокруг дома кусты сирени – бледно-лиловые, сиреневые, девственно-белые, – и тогда одуряюще густо пахло на подворье, в саду и даже в комнатах, если я распахивал перед сном окна.

Из всех сиреней особенным казался нам куст, раскинувшийся у забора, – обильный, удивительно душистый, с перепутанными, сросшимися ветвями. Кусту было тесно во дворе, он разрастался, толкал и оттеснял живой массой штакетник, норовил захватить часть узкого тротуара. И хотя ветки нещадно обламывали прохожие, все кому не лень, он знай себе воздымался, ширился пахучей, бледно-сиреневой, звучащей немолчным пчелиным гудом кроной.

«Начать бы с забора, – поразмыслил я. – И как только он держится? Один чих – и забора нет! Полезет какой-нибудь балбес за сиренью, встанет на перекладину – и, чего доброго, убьется».