Почти идеальные люди. Вся правда о жизни в «Скандинавском раю» - Майкл Бут

Как и Шац, Хардуик склонен частично объяснять финское пьянство климатом и зимней тьмой – kaamos: «С февраля по июнь – это очень долго, и в это время ничего не происходит. Весна наступает поздно, большую часть года очень темно. Зимой свет не выключают вообще. К этому не привыкнешь. Я пробовал принимать витамин D и завел лампу солнечного света, но чем дольше здесь живешь, тем хуже это переносится. Каждый год я спрашиваю себя, смогу ли пережить наступающую зиму. Думаю, поэтому здесь считают, что если у тебя есть шанс получить удовольствие, то нужно использовать его на всю катушку. Потому что лето коротко, а моменты, когда можно порадоваться жизни, случаются нечасто. Я считаю, что это причина столь яростного гедонизма».

К несчастью для финнов, мир судит о них именно по этому «яростному гедонизму» и сопутствующим ему бесчинствам. Это не самый лучший имидж для прогрессивной демократической страны. В последние годы люди, ответственные за поддержание международной репутации Финляндии, пытаются изменить ситуацию. В течение пяти лет финские власти консультировались со всеми, от главы корпорации Nokia до школьных учителей, на тему самовосприятия и того, как они хотят выглядеть в глазах окружающего мира. Результатом стала бренд-концепция «Миссия для Финляндии», представляющая страну как всемирного решателя проблем. Началась кампания в медиа под лозунгом «Есть ли на борту финн?» – по аналогии с «Есть ли на борту врач?», – подчеркивающая честность и надежность финнов.

Меня познакомили с одним из членов комитета по брендингу, Паулиной Ахокас из компании Music Export Finland. Мы встретились во время вынужденного перерыва на спектакле ведущего финского артиста современного балета Теро Сааринена в Александр-театре. На концерте случайно сработала пожарная сигнализация, и всех вывели из здания. Кстати, выступление Сааринена было запредельно авангардным. Публика даже не сразу поняла, что воющая пожарная сирена не относится к представлению.

«Если бы вас попросили сконструировать идеальную страну с нуля, то получилась бы Финляндия, – доверительно сообщила мне Ахокас на встрече в ее офисе на следующий день. – Финляндия – чудо, просто об этом никто не знает».

Среди достоинств Финляндии она упомянула равенство возможностей – «Мы заботимся о каждом, и все получают равные шансы, независимо от происхождения»; надежность ее жителей – «Наше рукопожатие – одно из самых располагающих в мире»; и даже климат – «Я люблю снег, зимой он делает город светлее. Не то что английский туман».

Я упомянул проблему с алкоголем. Для имиджа страны это помеха, верно? «Что ж, это действительно так, – сказала Ахокас и неожиданно просияла. – Но ведь это так здорово – быть одновременно и надежными, и ненормальными!»

В тот же вечер пятницы я отправился в центр Хельсинки, чтобы лично оценить «ненормальность» подвыпивших финнов. Я начал в восемь вечера с бара у Tennispalatsi (в 1952 году здесь проводились олимпийские баскетбольные матчи). Народу было много, но никто не буянил. К девяти часам бар был уже битком, но, за исключением пары случайно разлитых рюмок, ничего нежелательного не происходило. Я ушел около десяти и направился через площадь в другой бар продолжать свои социоантропологические полевые работы.

Оттуда я ушел около половины двенадцатого. Улицы стали более оживленными – по ним, оглашая окрестности своим токованием, сновали группы подростков-готов в длинных кожаных пальто и серебряной бижутерии. Они выглядели сильно пьяными. Звенело бьющееся стекло, возле мусорных бачков суетились сборщики пустых бутылок (чтобы поощрять сбор вторсырья, в Скандинавии платят деньги за сданную возвратную тару, поэтому копание в мусорных бачках – обычное занятие для тех, кто победнее. Иногда, особенно после уплаты налогов, я и сам серьезно подумываю об этом).

По мере того как пятничная ночь превращалась в субботнее утро, обстановка на улицах Хельсинки стала приобретать более угрожающий характер. Я обратил внимание на охранников в черном, появившихся у входа в большинство баров и пабов. Впрочем, все выглядело так же, как и в других крупных скандинавских городах, – и уж в любом случае не так страшно, как ночь с пятницы на субботу где-нибудь в Кроли или Лестере^[79]. В Кроли я бы опасался за свою жизнь, а здесь меня пугала только местная манера одеваться.