Веритофобия - Михаил Веллер

И замполит в армии надзирал за лояльностью. За беззаветной верой в вождя и его предначертания. Это был проводочек в мощной всеохватной паутине политорганов. И функция этого проводочка — надежно обеспечить дохождение идеи из Кремля — и до каждого бойца каждой роты. Но допреж всего до каждого командира.

В советском кино замполиты на войне путались под ногами и частично подменяли функции командира криком: «За родину!». А без кино это были армейские паразиты, тщательно оберегавшие свои жизни и выписывающие себе львиную долю всех орденов.

Но что характерно. Этот самоохранительный паразитизм гармонично сочетался в них с безоговорочной, нерассуждающей, абсолютной верой в каждое и малейшее колебание линии партии. Любое решение власти — ибо партия и власть были синонимы — воспринималось ими как закон природы. Как неоспоримость восхода солнца на востоке. Как дважды два четыре. А скажут — так дважды два пять или одиннадцать.

Так истовый католик верует в непогрешимость Папы Римского. Папа прав по факту своего существования. Ибо таков закон природы. Или Бога — что в данном случае одно и то же.

Не надо считать советского армейского замполита лжецом или приспособленцем. Это слишком примитивно. Это — плохой замполит, дешевка, эрзац. И карьеры он не сделает, и малая успешность окружает его лик, как серое облачко.

Настоящий замполит веровал истинно. И не в то он веровал, что утверждала в данном случае любимая Партия. А уверовал он раз и навсегда в истину главную, коренную, системообразующую: Партия Всегда Права. Партия не ошибается. Партия всегда действует и говорит сообразно моменту — и делает это единственно верным и необходимым образом.

Партия Непогрешима! — вот истинная вера замполита. А уже правильность всех ее судорожных решений — это лишь производная от системообразующей категории: Непогрешимости.

И вот когда человек понимал это и укладывал на дно своего мозга, как фундамент для прочих мыслепостроений — вот тогда он становился настоящим советским человеком, строителем коммунизма и даже замполитом. К несчастью, недопустимое разномыслие разъело фундамент такого советского мировоззрения, и государство рухнуло. А ходили бы все строем — ни фига бы не рухнуло.

…И все эти вышеприведенные рассуждения для того лишь появились, чтобы правильно понять ничтожный случай давней давности, осени 1964 года. Дело так было.

Служил в нашем гарнизоне замполит. Нормальный такой майор, приехавший на подполковника. Руководил он в части положенной ему фигней и вел вполне безвредную жизнь. А что время у людей съедал — так это его служба.

Но в отведенные службой рамки его вера в Партию не вмещалась. Его твердые убеждения и патриотические эмоции лезли во все дыры. Распирало его. И выходя в воскресенье во двор покурить с офицерами, перекинуться в шахматы или забить козла, он на автомате продолжал восторгаться линией партии — но уже не в качестве служебной обязанности, а в качестве задушевной беседы в личное время.

Он все Никитой восторгался. Хрущевым. Как он преодолел культ личности. И поднял сельское хозяйство. А в космос как вышел! А за мир борется! А испытания стомегатонной бомбы на Новой Земле! А на Кубе как американцам рога загнул! Не-ет, товарищи, это понимать надо, это ценить, что нам с таким руководителем посчастливилось.

А в армии, надо сказать, Никиту не очень любили. Недолюбливали. Весьма. И XX Съезд промеж себя не совсем одобряли: армия, однако, к Сталину хорошо относилась. Отношение было простое: Верховный Главнокомандующий, создатель вооруженных сил, вдохновитель и организатор всех наших побед, и так далее. Всю жизнь это в мозг костей вбивали. И хрущевское разоблачение воспринималось скорее негативно. Сокращение армии «миллион двести», опять же. При Сталине офицеры были — белая кость, а лысый Никита в армии не рубит и не ценит. Одно слово — кукурузник.

Но в дискуссии с замполитом никто не вступал. Сумасшедшие в армии долго не держатся. Кивали молча. Но за спиной переглядывались. И промеж себя, в узком кругу, иногда характеризовали умственные способности и рвение замполита.

И тут — октябрь шестьдесят четвертого года. Все не понимают: трое космонавтов сели, а торжественного их приема-доклада на Красной Площади все нет и нет… И — опа! — вот оно: Никиту сняли! Взашей из генсеков! Ни хре-на себе… М-да. И принимает космонавтов уже не он на Мавзолее. Брежнев, Косыгин, Подгорный — власть на троих. Экипаж машины боевой. Полная смена караула.

И — оп! — первое воскресенье. Как на заказ — бабье лето, теплынь, благодать. После завтрака все во двор потянулись: кто в беседку, кто к гаражам, кто на лавочки у забора. Обсуждают, естественно.

И вот — явление замполита народу. Все даже замолкли. Ну интересно же, как он будет выкручиваться. Задолиз. Проходимец. Прохиндей. У него же только одна тема для воскресных разговоров: какой Никита гений и гигант, отец родной.

Замполит фланирует непринужденно так, изящно даже, лицо ясное. Но с оттенком благородного негодования на лице. А здоровался он всегда так:

— Здрасьте, товарищи! — Одновременно и по-служебному — и как-то неуставную душевность в голос подпускал. И заводил разговор.

Подходит он к беседке, опирается слегка рукой о барьерчик и говорит:

— Здрасьте, товарищи!

А товарищи уже от любопытства не дышат. Что он скажет? И он говорит:

— Ну, — говорит, — проходимец! Тьфу! — говорит. Ну, — говорит, — это кто же мог подумать — так обмануть партию, все руководство! Лысый дурак, неуч, кукурузой, понимаешь, всю страну засеял. А как он армию разваливал?!

И даже румянец у него на щеках выступил от волнения. Он даже рукой стал делать рубящие жесты, как Ленин в семнадцатом году. Гвоздил Никиту и возносил хвалу Партии, которая мудро разглядела волюнтариста и вовремя очистила от него свои ряды.

Офицеры поняли, почему никто из них не замполит. Это не каждому дано.

…Так я хочу сказать, что он не фальшивил, не лицемерил. Не притворялся. Не лгал.

Он был искренен! Не переигрывал, не пылал излишне гневом.

Хрущев для него был — фигура переменная, непринципиальная, не базовая. А постоянная величина была — несколько абстрактная и оттого еще более всемогущая и всеведущая Партия — и ее принципиальная правота.

Он искренне не имел собственной точки зрению ни по одному политическому, идеологическому, экономическому и пр. вопросу. Его личная точка зрения была — правота Партии, и все тут.

Это некий абсолютный идеал корпоративной истины. Это тебе не просто — что мировоззрение и истина зависят от взглядов и пользы твоей группы. Но круче и конкретней. Истина определяется тем, что назвал истиной лидер твоей мегагруппы. Это — идеал государственного единомыслия.

Если Господь открыл тебе сегодня новую истину — ты прозрел, и в свете новой истины правильно увидел мир. Все! Суть истины не имеет значения — имеет значение только модель отношений: Лидер есть Истина.

…И сегодня ты можешь до хрипоты внушать замполиту, что прав он был вчера — Хрущев великий и мудрый лидер. Любые аргументы отскочат от него, как горох. Он получил истину не через аргументы, а через веру. Новая истина сжигает старую, не о чем дискутировать. А когда скинут Брежнева — он поверит Андропову, Горбачеву, Ельцину, Путину, Трампу и Чингиз-хану.