Чужая жизнь - Елена Долгопят

Могу поклясться, что сын мой слушал меня с интересом, он, может, и сам не желал в себе этого интереса, и не хотел, но интерес был, проявился.

– Милая, ты не подашь мне хлеба? – спросил я жену.

– Серёжа, зачем ты? – с упреком, недоуменно сказала Валя и подала хлеб.

– Спасибо, дорогая.

И сын, и она следили за мной: как я откусываю хлеб, как жую, как запиваю уже прохладным чаем.

– За сколько столкнешь старика? – спросил я.

– Серьезно?

– Абсолютно.

– Десять тысяч евро.

– Губа не дура. На что потратишь?

– Мотоцикл куплю.

– Кто тебе продаст, малолетке?

– Ты купишь.

Мы смотрели друг на друга, глаза в глаза, как будто играли в гляделки. Сын отвел глаза первым. Я отставил чай, поднялся. Уходя, я слышал, как Валя что-то прошептала сыну, но он, по-моему, не ответил. Я вернулся и положил на стол перед ним пять бумажек по сто евро. Он посмотрел на деньги, на меня.

– Аванс, – пояснил я.

И сел за стол.

– Чаю не нальешь еще? – спросил Валю.

Она молчала, не двигалась. Сын медленно собрал бумажки одну к одной. Жена смотрела завороженно, как он это делает. Как складывает бумажки пополам и прячет в задний карман джинсов. Затем берется за хлеб.

– Миша, – тихо позвала его Валя.

Он не взглянул на мать. Провел хлебом по тарелке, собирая соус. Отправил хлеб в рот.

– У тебя руки грязные, – сказала Валя, – после денег. – Но сын не отвечал.

Дожевал и спросил меня:

– Он толстый?

– Старик? Да. Зато неуклюжий. Толкнешь – не поднимется. Ты оденься как-нибудь понезаметнее, у тебя куртка яркая, надо черную, всё надо черное, шапочку, штаны, чтоб как униформа, таких ребят тысячи, никто не опознает.

– Нет у меня черной куртки.

– Купи на рынке. Деньги у тебя есть. Вложи маленько в предприятие.

Валя молчала и растерянно следила за нашим разговором.

– И отвернись от камеры наблюдения, она перед подъездом обозревает. И не беги обратно. Иди спокойно. Можно даже хромать.

– Зачем?

– И туда хромать, и обратно. Это с толку собьет. Будут искать хромоногого.

– Меня собака смущает.

– Она старая. Зубов нет, чтоб кусаться.

– Всё равно.

– Ну хочешь, и собаку убей.

– Серёжа, что ты несешь? – Валя пыталась уловить мой взгляд. – Миша, не слушай его бога ради.

– Далеко он живет? – деловито спросил сын.

– Я тебе завтра адрес дам.

И я поднялся из-за стола.

– Что за игры? – остановила меня Валя.

– Игры? – удивился я.

Не знаю, о чем они говорили, я ушел к себе, в так называемый кабинет. Там у меня книги, компьютер, я закрываю дверь, и никто не входит. И здесь балкон. Я выхожу курить ночью, смотрю на город, он практически скрыт, только огни обозначают что-то: окно, за которым живут, кто и как – мне нет дела; фары автомобилей, куда они, с кем – неважно; уличные фонари. Иногда я не выхожу, меня почему-то не тянет туда, к огням в темноте, я сажусь в кресле у открытой балконной двери. Даже зимой. Когда снег идет, мне кажется, я слышу, как он шуршит. И как сигаретный дым тянется, или я не знаю, какой тут подобрать глагол. Но дым я тоже слышу. Я практически не курю, привычки нет, но в кабинете за книгой, поздним вечером, тянет не к сигарете, к красному ее огоньку, к уходящему дыму. У меня вообще нет вредных привычек, здоровье отличное. Я проживу лет до ста, если машина не собьет. Под машиной я разумею того театрального бога, который разрешает все неразрешимые вопросы, развязывает сюжетные узлы и бесит критиков топорной работой. Да, топором по башке тоже могут дать.

Мне не хотелось видеть город, я зашторил окна. Устроился в кресле. Шторы у меня плотные, и я почти ослеп в темноте. Говорила за стеной жена. Может быть, с сыном, а может, по телефону, ответов я не слышал. У соседей как будто кто-то мебель передвигал. Затем они включили телевизор, наверно, какой-то фильм про любовь, с долгими лирическими музыкальными паузами. Но всё это меня не касалось, все эти звуки не имели никакого отношения к моей жизни. В конце концов они стихли. Но не все звуки умерли. Вода урчала в трубах, за окном по шоссе шли машины. Вдруг скрипнуло что-то в моем кабинете, и этот близкий, внезапный скрип меня напугал. Как будто кроме меня еще кто-то здесь оказался. Я включил лампу. Золоченые буквы поблескивали на корешках. Оказывается, на корешках моих книг много золоченых букв.