Ногти - Михаил Елизаров

— Держись! — Сосед слева навалился на руль и крутанул от души.

Машину подбросило на повороте. Я нашарил ремень безопасности, полоснул взглядом по зеркалу. Всадник на лихом коне преследовал нас, вскинув руку с карабином. Повинуясь инстинкту, я втянул голову в плечи.

— Пневматик, — сквозь зубы сказал водитель, — не жмись…

Всадник выстрелил, и пуля жирно расплющилась на стекле.

— Пластилином шпарит, — усмехнулся в усы водитель. И, кажется, он был в солнцезащитных очках, неказистых таких, дешевеньких очечках.

— Приехали!

Мы слаженно, как кинематографические мафиози, вышли.

— Водила! — он представился.

Я осмотрелся. Похоже на школьный двор — по краям футбольные ворота, туго заасфальтирован, и само здание, серое, трехэтажное, казенного вида.

— Погоняла! — сказал соскочивший с коня, протянул руку и вдруг как заорет: — Бегом наверх! Он уже близко!

Ну мы и припустили! По гладким, в крапинку, ступеням. Ведь случаются такие вещи, что предметы несъедобные напоминают козинаки.

Я не побрезговал возможностью сострить:

— Ступенечек не желаете отведать? — но не прошло, только поморщились.

Мы взбежали на третий этаж. Там на весь коридор была одна дверь — в спортивный зал. Окна большие, зарешеченные, баскетбольные щиты, шведские лестницы, по центру свалены гимнастические маты в пыльных отпечатках кед.

Буквально за пару минут набилась куча народу — и сплошь парни. Развлекали себя как умели. Ребята, кто погораздее, целили мячом по кольцу, иные беседовали, где-то закурили, но на них прикрикнули. За моей спиной убежденно доказывали, что по скорости изложения мысли нет искуснее писателя Остюшина: «Читаешь и задыхаешься, без сил падаешь».

Дверь захлопнулась, как будто точку поставили в протоколе.

Водила бойким шепотом подсказал:

— Сейчас начнется, выбирать будет!

Стекла тряслись, как в ознобе, решетки позвякивали, двор гудел под многотонными шагами. Силуэт гигантского существа зашторил сразу несколько оконных проемов. Вылетели рамы вместе с решетками, и когтистые лапищи заскребли по полу, кроша его в щепы. Пасть полугориллы-полуящера лязгала с неистовой частотой, и ленты голодной слюны, долетая на волне трупного дыхания, укрывали наши головы, как полотенца.

Кто-то заверещал, бросился к двери, парня ухватили за свитер, но безумец, разорвав его на груди, вырвался.

Погоняла крикнул:

— Поздно! Не поможешь!

Громыхнула дверь, чудовище, стремительно высвободив лапы, с ревом пригнулось, и через мгновение мы увидели, как оно пожирало несчастного.

— Деревенский, наверно, парнишка, — предположил Водила, — на пустом скис…

Чудовище для острастки запульнуло в зал обглоданный череп, как бы проверяя нашу реакцию — не сдрейфит ли кто-нибудь еще, и, отпрянув от окон, удалилось.

— Наше дело маленькое, — сказал, философски понурясь, Водила, — сиди на матраце и соображай, что пугать будут и верить ничему нельзя, иначе…

— Испугаешься и не проснешься, — уместно встрял Погоняла.

Он вообще казался мне умненьким.

— А как узнать, что все закончилось?

— Назовется тебе, личину снимет и к свету отпустит. Он ведь честно играет, не надувает. Каждому дает и Водилу, и Погонялу…

— Молчи, молчи! — взмолился Водила. Живой ужас выпучил ему глаза. — Может, он и есть, в меня ткнул, погибель наша!

Показалось, что все это уже было когда-то. Я добавил в память перцу и точно заново увидел рыжую хозяйку в красной кофточке — под ней груди ходуном. На стенах обои в розах, на столе тарелка с утрамбованным оливье и свежеоткрытая бутылка водки в завитушках инея.

— Первый тост за хозяйку!

А меня уже мутит, и закусить нечем. Похрипывает магнитофончик, и телевизор включен.