Ногти - Михаил Елизаров

На мгновение он ослеп.

В линзы бинокля попали и тридцатикратно увеличились солнечные лучи. Несколько минут, чертыхаясь, Анатолий Дмитриевич массировал веки, пока не улеглись огненные футуристические пейзажи. Когда он прозрел, солнце уже провалилось в невесть откуда взявшиеся тучи и заморосил дождь. Под шинелью невыносимо парило.

— Ну, что скажете, корнет? — Анатолий Дмитриевич передал бинокль стоящему рядом юноше с нежным, как у сестры милосердия, личиком.

— Горят наши станичники, — незамедлительно отозвался корнет, подделывая голос под бравый и стреляный.

— И вас ничто не настораживает? — Анатолий Дмитриевич в который раз прошелся взглядом по знакомой до отвращения местности — река, а за ней череда коптящих овинов вперемежку с хатами.

— А что тут особенного, война есть война. Подожгли, вот и горят. — Корнет расплылся в беспечной улыбке.

— С такими аналитическими способностями, — устало и потому особенно язвительно сказал Анатолий Дмитриевич, — вам, корнет, лучше бы оставаться дома возле сестер и maman, a не соваться на фронт. Любая мелочь на войне имеет решающее значение. — Корнет подозрительно побагровел, и Анатолий Дмитриевич сразу же пожалел о своей резкости. «Черт, еще расплачется», — подумал он. — Вы Конан Дойла читали? — спросил он, уже смягчаясь. — Помните дедуктивный метод? Осмыслив существование капли, мы можем осмыслить океан, заключенный в этой капле, не так ли? Сегодня какой день?

— Четверг, господин поручик, — буркнул корнет.

— Вот, а горят станицы с воскресенья, — назидательно сказал Анатолий Дмитриевич. Он помолчал, будто в воспитательных целях, с отвращением понимая, что не может сделать из этого факта никаких здравых выводов. На ум ничего путного не приходило, только появилось какое-то навязчивое балалаечное треньканье в ушах. — Вы не обижайтесь на меня, голубчик. С самого утра в голове звенит и настроение отвратительное. — Анатолий Дмитриевич через силу улыбнулся. — У вас, случайно, выпить не найдется?

Он поспешно взял протянутую флягу.

— Портвейн, — небрежно сказал корнет, — единственное, что было в этой ужасной корчме, я хотел, разумеется, коньяку взять…

— Не имеет значения, — поручик привычным движением взболтал содержимое, — как говорится, не будь вина, как не впасть в отчаяние при виде всего того, что совершается дома! — Жидкость по вкусу напоминала древесный спирт пополам с вареньем. Сжигая горло, он сделал два глотка. — Но нельзя не верить, чтобы такой портвейн не был дан великому народу! — Анатолий Дмитриевич благодарно кивнул, передавая флягу обратно.

— Ваше здоровье, господин поручик! — Корнет, очевидно, наученный недавним опытом, отхлебнул весьма осторожно, без лишнего гусарства.

Почти сразу прекратился дождь, и выглянуло бледное, как лилия, солнце. Анатолий Дмитриевич сгреб кучку из жухлой травы и уселся на этот импровизированный пуфик. Корнет, чуть помедлив, плюхнулся рядом. Закатав рукав шинели, он принялся бережно разматывать посеревший от времени бинт на запястье.

— Никак не заживет, гноится, — сказал он.