Географ глобус пропил - Алексей Иванов

— Чем черепа пробивают, — хехекал Будкин.

И вот теперь, на кухне, когда Будкин угадал, что зондеркоманда опять проскакала по Служкину, как татаро-монголы на Копенгаген, Служкин начал изливать окончание истории своей новой схватки:

— Я сегодня вообще не знал, что мне с Градусовым делать. Бога молил, чтобы они проспали, — так нет, всей стаей, до последней макаки, пришли. Сели сзади на свои пальмы и давай в карты резаться. Только и слышно: «Дама! Валет! Бито!» Ну, я налетел на них, как «Варяг» на японскую эскадру. Градусов от меня скок и за другой ряд парт убежал. Стоит там, сам трусит, а виду не подает.

А я все, озверел, едва Градусова увидел, шерсть по всему телу полезла. «Третий ряд! — ору. — Встать и отойти в сторону, а то глотки рвать начну!» Смотрю: потихоньку потекли, меня, как трансформаторную будку, обходят. Остался Градусов один. Сзади — стена; впереди — ряд парт, а за ними — я. А где я — там посылайте за плотником. Заметался Градусов вдоль стены. По роже видно, как у него мозги плавиться начали. Кинулся я вдоль ряда и давай с грохотом парты к стене припечатывать: бах! бах! бах! Школа, наверное, от ударов с фундамента соскочила. Градусов в угол брызнул, а я вслед за ним все парты в стенку вбил, кроме последней, за которой он стоял.

У Градусова от ужаса даже в черепе зажужжало. Он ручонки свои куцые выставил, как каратист, и визжит: «Чего, махаться будем, да?!.» Брюс Ли, блин, недоклеенный. Я как захохочу, подобно Мефистофелю, аж сам чуть со страху не помер. Сцапал я Градусова, выволок из угла через парты, протащил по полу, башкой евонной дверь расхлебянил и как пнул его в зад — он и исчез, будто стрела Чингачгука. Дверь закрываю, оборачиваюсь к классу, говорю: «Конец фильма». И вижу — у всех глаза словно микрокалькуляторы: высчитывают, до каких пределов меня доводить еще можно.

Ну ладно. Урок вроде дальше поехал. Все сидят малость контуженные. Я им что-то впрягаю про Ямало-Ненецкий округ: о! — говорю, — Ямало-Ненецкий округ! о! А урок у меня был первый, то есть на улице — темнотища. И вот говорю я, говорю, и вдруг — хряпс! — свет погас. Что за черт! Все загалдели. Я на ощупь дверь нашел, вывалился в коридор, там нашарил распределительный щит, перебросил рубильник — свет зажегся.

Талдычу дальше по инерции, и вдруг опять — бэмс! — свет погас. И за дверью слышно: цоп-цоп-цоп — кто-то от рубильника сматывается. Тут уж зондеркоманду прорвало по-настоящему. Девки визжат, пацанов по башкам пеналами лупят, пацаны орут, девок за титьки хватают, учебники во все стороны полетели. Пока я до щита добрался, кто-то уже спички жечь начал. Включил я свет — все как с марафона, едва дышат, языки вываливаются.

Дошло до меня, что не иначе как Градусов тут козни строит. Хорошо, диктую дальше, а сам, однако, дверь в кабинет приоткрыл и краем глаза секу. И точно! Минут через пять крадется мимо какая-то низкорослая рыжая носатая тень — и шмыг к щиту! Я рванулся к выходу, а свет — чпок! — и погас. Я со всего разгона как налечу на парту, да как на девку какую-то хлопнусь! Обвил ее, как родную жену, впору пламенный поцелуй на сахарных устах запечатлеть. Только она уста свои растворила да как забасит: «Насилую-у-ут!..»

В общем, перепрыгнул я через какие-то баррикады, пробежал по головам, вынесся в коридор, но Градусова, понятно, уже на двести миль в округе нет. Все, думаю, Градусов. То, что раньше было, — это преамбула. А сейчас тебе будет амбула. Включил я свет, запер дверь, чтобы из кабинета никто не выбежал, а сам у лестницы за углом в коридоре притаился. Жду. Знаю: Градусов придет.

Минут пять прошло, глаза мои к темноте привыкли, и вот слышу я на лестнице тихо-тихо: цо-о-оп, цо-о-оп, цо-о-оп… И представь, Будкин, фантастическую картину: тьма, коридор, дверной косяк чуть белеет, и из-за него медленно-медленно выезжает огромный градусовский нос, как крейсер «Аврора» из-за Зимнего дворца. Я дотерпел, пока весь нос вылезет и глаз появится, и как засадил в этот глаз своим кулачищем размером с помойное ведро: бабамс!! Градусова словно волной смыло, только вместо носа у косяка сапожищи его мелькнули. Укатился он вниз по лестнице, где-то через три пролета вскочил на ноги и дунул дальше… И с первого этажа донеслось до меня, как он заревел: «У-ы-ы-ы!..»

Служкин замолчал, вертя в пальцах незажженную сигарету.

— Так ему и надо, — удовлетворенно хехекнул Будкин.

— А мне его дико жалко стало… — сказал Служкин.

— Ладно, Витус, — помолчав, устало произнес Будкин. — Это уж слишком. Пускай твой Термометр с фонарями походит. Может, разглядит чего…

— А ты откуда знаешь, что у него один фонарь уже был до меня?

Будкин открыл рот, закрыл рот и начал ожесточенно чесаться под одеялом, словно его одолевали блохи.

— Э-э… — промямлил он.

— Ну, давай, колись, — хмуро поторопил Служкин.

— Понимаешь, Витус… — с трудом начал Будкин, вытащил из одеяла руку и принялся скрести голову. — Ты мне рассказал про те рисунки, ну, и это… В общем, в понедельник я его случайно увидел на улице — помнишь, ты мне его как-то показывал? — ну и… вмочил. Предупредил: будешь еще выпендриваться — инвалидом сделаю.

Служкин печально кивал головой, кивал и вдруг засмеялся:

— Не шибко, видать, он тебя испужался, если сегодня он снова…

Будкин страдальчески сморщился и вдруг тоже захехекал.

— А я, Витус, того… Забыл ему сказать, на каком уроке нельзя выпендриваться…