Лето, бабушка и я - Тинатин Мжаванадзе

Проливая тяжелые слезы, с ненавистью напяливаю поханчики и иду в школу.

Поскольку в школе меня уважают гораздо больше, чем дома, быстро успокаиваюсь и забываю про голубую мину замедленного действия.

У меня есть все козыри для школьной популярности: отличница — раз, косы и язык длинные — два, и бегаю быстрее всех — три.

На большой перемене мы дикой ордой вываливались во двор и бесцельно носились табунами друг за другом, как после нашатырной клизмы.

Я вставала на исходную позицию: в трех метрах от меня сбивались противники. Боевой клич и — вперед! Дикая и свободная, как лошадь Пржевальского, я вымахивала ногами, и за мной по ветру полоскались косы с бантами, а потом — табунчик жеребят пубертатного периода. Я мастерски обходила зазевавшихся первоклашек на пути, а преследователи сшибали их, как кегли, и через секунду после глухого стука раздавалась сирена.

Последним оставался упорный Славик. Преследование вот-вот должно было закончиться полной победой. Вот и крыльцо!

Я забыла: под юбкой скрывались они.

Поханчики.

Они мирно дремали, ожидая своего часа, и в тот миг, когда я делала крутой вираж возле крыльца, повизгивая тормозами, какой-то недоношенный первоклассник пробежал у меня под ногами, как таракан, и я, конечно же, упала.

Всего пять букв — «упала». Полсекунды на чтение и произнесение, а ведь то, что произошло на самом деле, заняло вечность, как в съемке рапидом. Скорее это можно описать как Большой Взрыв или Апокалипсис: долго, мучительно и эффектно.

Потеряв равновесие, я успела предугадать следующие кадры моей жизни, но преодолеть инерцию бега Пржевальской лошади невозможно.

Я только выставила руки вперед и оттянула носки туфель, чтобы придать позорному полету хотя бы мизерную долю эстетики. Мне показалось, что весь мир бросил заниматься своими делами и приковал взоры к моей плиссированной юбке.

Ладони встретились с асфальтом и плотно его проутюжили. Плиссированная юбка, в конце-то концов, задралась и явила миру сидевшие в засаде поханосы.

Они были голубенькие, как миротворческие береты ООН, и мерзкие, как молочная пенка. Они похабно озирали свидетелей и жаждали крови младенцев. Моя жизнь кончена, голубые панталоны зарубили мне карьеру на самом взлете. Почему на меня не упала бетонная плита?!

Молодая училка, к ногам которой меня прибило волной взрыва, молниеносно отбросила юбку на место. Преследователь Славик помог ей поднять меня с земли — ободранные ладони и кровавые колени затмили эффектом предыдущую картинку с поханчиками.

— Ты смотри, не плачет, — восхищенно сказал Славик, и я вырвала у него руку.

Мама и бабушка молча наблюдали, как я, печатая шаг, прошла мимо их заботливых фигур, достала самые большие ножницы и хладнокровно, со вкусом, с наслаждением проделала перформанс «Я не дам загубить себе жизнь».

Потом с размаху швырнула искромсанных злодеев в мусорку и пошла к себе.

— Куда? Может, на тряпочки пригодятся, — пристыженно пробормотала бабушка, но мама на нее зыркнула. На этом тема поханчиков была закрыта навсегда.

И самое главное-то: в школе потом про это падение никто и не вспомнил. Должно быть, солнце нагрело всем головы, и они не поверили своим глазам.