Лето, бабушка и я - Тинатин Мжаванадзе

Рабочие ждали обеда, повесив носы: глядя на лохматую козявку в шортах, они ждали максимум горелой глазуньи.

— Ва, — восхитились они при виде старательно сервированного стола.

Старший мастер Ниаз недовольно пожевал крылышко и громко пожаловался на гастрит.

Я съежилась и пошла на свое тунговое дерево ждать папу.

— Хозяин, — высказал вечером претензии Ниаз, — я не нанимался в бирюльки играть, у меня тяжелая работа, и питание должно быть горячее — я без первого не могу!

Папа смерил его взглядом и пообещал:

— Будет тебе первое.

Утром папа дал мне подробные указания по поводу борща: я запоминала с ходу, в конце концов столько раз наблюдала живой процесс!

Косточку с мясом сварила, капусту нашинковала, свеклу с морковкой потушила.

Под конец, пыхтя, еле проворачивала половник в огненной лаве, но зелень, соль и аджика были отмерены как положено.

— И это весь ваш борщ? — хмыкнула я, раскладывая порции — по куску красноватой отварной говядины, побольше картошки и гущи, и под конец — по два половника жидкости.

— Ох, как хорошо, — причитал Ниаз, наворачивая моего изделия, — с ума сойти, я такого борща с Одессы не ел!

— О, ты бывал в Одессе? — расцвел папа. — А как тебе тамошний оперный театр? Я вот вполне мог бы спеть «Смейся, паяц»!

— Не знаю, — скривился Ниаз, — при ребенке не хочу рассказывать, но у меня там была такая женщина! Профинтил за месяц все, что заработал за сезон, — какая была жизнь!

Папа сник. Эти пошлые люди не интересовались высоким искусством.

— Если бы таким борщом мы Ахмеда и Рифата кормили, они бы не хуже дом построили, — буркнул он, выйдя во двор, и пнул брикет, который тут же раскололся надвое.

Он скучал по своей вольной архитектурной карьере, украшенной присутствием тонких, чувствительных единомышленников.

Дом мы в конечном итоге построили странноватый: второй этаж никак не мог вырулить из гипнотического влияния нижнего, лестница получалась почти вертикальная и грозилась осуществить папино предсказание насчет вероятного слома шеи. Но как он мог получиться другим, если план чертили бухгалтер и двое пьяниц, а обеды варила шмакодявка одиннадцати лет?!

Но дело на этом не закончилось.

Ведь были возведены всего-навсего стены, вставлены окна и двери — «каракошка» по-деревенски, ну и сверху поставлена жестяная крыша, которая адски нагревалась на солнце. Поэтому с течением времени возникла необходимость в ремонте: семья требовала унитаз и ванну. Папа тянул время, отнекивался и отмалчивался, но родня наседала.

И вот однажды в нашем новом деревенском доме сделался ремонт.

«Однажды» тут просто для зачина, потому что у нас в в семье слово «ремонт» сакральное и мистическое, мы жили в нем, как люди живут на тверди, рыбы в воде, а птицы в небе, много лет. Но об этом позже или вообще в другой раз.

Так вот — надо было положить метлах[26]и облепить плиткой ванную.

Привезли мастеров-имеретинцев, которые должны были как раз класть метлах на веранде — для плитки предполагалось найти кого-то получше. Ночевали они у нас, как обычно.

Для папы снова наступили блаженные времена: каждый вечер за ужином он пил вместе с мастерами, пел народные песни и арию «Смейся, паяц!», не хотел их отпускать — ему было весело чувствовать себя Цезарем.

Конечно, они тянули как могли — работали в том же темпе, как японцы молятся.

Когда метлах был необратимо закончен — ведь у всего есть конец, папа великодушно предложил мастерам заодно налепить плитку.

Они радостно согласились.

Плитка была чешская, розовая, двух разных оттенков, досталась нам чудом, ее надо было беречь и класть не дыша. Она требовала некоторого художественного вкуса: как минимум, человек, кладущий плитку, должен был увидеть то, что они — две разные. А уж потом сощурить глаз и прикинуть — ага, а может, половину сюда, половину туда?

Или в шахматном порядке? Или квадраты какие на стене выложить?

Мастера были — мало того, что бесконечно далеки от искусства, они еще и пребывали в состоянии постоянного пост-Бахуса.

Когда ванная была закончена, мама вышла оттуда бледная.

Я в свои одиннадцать и то бы ровнее налепила, не говоря уже о красоте и гармонии.

Я очень хорошо могу описать интерьер, потому что он до сих пор с нами и переделать его было никак нельзя, хотя единственный здравомыслящий человек в семье, муж старшей сестры, приехал, взревел и устроил им всем утро на плацу, но потом сказал — да хоть шеи себе сверните! — папа смутился, быстренько заплатил мастерам и отправил вон, потому что трудно быть Цезарем, когда ты такой нестрашный.

— Да что вы заладили! — оскорбился папа в конце концов, на пиликанья женской части семьи. — Мы вон в детстве вообще в мандаринах нужду справляли, и ничего — выросли! Ванная им не та, тоже мне…

Схватил топор и ушел колоть дрова.